Что докладывать наместнику Кавказа, чем оправдываться перед своим департаментом, перед министром внутренних дел? А еще над всеми Петр Аркадьевич Столыпин. Их высокопревосходительство, известно, к неудачникам питает отвращение.
Все и всё против неудачников.
И служители в отделении буйнопомешанных — до шести часов вечера они ни слова своему начальству о том, что «Тер-Петросова, отведенного по его требованию в отхожее место, впоследствии не оказалось…». И девяностадвухлетний тифлисский домовладелец Иван Глахов Квешадзе, бог знает почему среди ночи доставленный на допрос, не жаждет старец «открыться» ротмистру Розалион-Сашальскому. «По предъявлении мне фотографической карточки Семена Тер-Петросова заявляю, что этого человека я ни в лицо, ни по фамилии не знаю и на своем веку ни разу с ним не встречался, равным образом этот человек ни разу не заходил в мой дом…» И доживающая свои дни слепая бабушка Камо Кеке. При обыске она злонамеренно не показала, где прячет внука Симона. Более того, утверждала, что в последний раз он навестил ее восемь лет тому назад…
Даже розыскные собаки и те…
«СЕКРЕТНО
От начальника тифлисского сыскного отделения
В СОБСТВЕННЫЕ РУКИ
Его высокородию господину тифлисскому полицеймейстеру
РАПОРТ
Я совместно с другими чинами, взяв сыскных собак и дав им обнюхать вещи Тер-Петросова, направился на розыски.
Собаки взяли направление через сад «Кружка» на Кирочную, затем через ворота «Кружка» на улицу, свернули налево и направились к Верийскому мосту, потом направо по набережной, довели до вновь строящегося здания реального училища и вернулись назад. Другая собака прошла по берегу реки Куры, но в общем собаки шли неуверенно, видимо не взявши правильного следа. Благодаря чему Тер-Петросянц не был задержан, несмотря на энергичные меры мои и чинов. Об изложенном доношу вашему высокородию.
Подписал начальник сыскного отделения Гагиев».
Что самое печальное — находятся охотники погреть руки на общей беде, недостойно сделать карьеру. Ротмистр Карпов шлет тайный донос на начальника губернского жандармского управления полковника Пастрюлина. Якобы полковник имел возможность предотвратить позорный побег, но по мотивам весьма неясным нисколько не постарался. Приходится полковнику стряпать объяснение, не лишенное познавательного интереса.
«В Женеве проживает один из наиболее активных деятелей партии, Мелитон Филия, который имеет общение с Лениным и другими лидерами большевиков. Этот Филия носит партийную кличку «Жорж» и был арестован в 1908 году в Тифлисе при ликвидации 7-го района, а затем бежал из окружного суда во время процесса. В настоящее время «Жорж» прислал копии своего письма к Ленину и ответ последнего, из коих видно, что «Жорж» просил у Ленина денег, необходимых для устройства побега неизвестных лиц из тифлисских тюрем, а Ленин отказал, говоря, что поступившие от экспроприации в Тифлисе деньги имеют своим назначением общепартийные цели и не могут служить на нужды частные, какими в данном случае является освобождение некоторых арестованных.
Из содержания приведенного агентурного сообщения явствует, что в нем нет ни прямых, ни косвенных указаний о подготовлении побега Тер-Петросяна. Речь шла не об арестанте, находящемся в Михайловской больнице, где Тер-Петросян в действительности содержался и о чем, несомненно, знали заинтересованные в его судьбе лица, а о каких-то преступниках из тифлисских тюрем, вопрос об освобождении коих является частной нуждой, а не общепартийной, что, по моему разумению, ни в коей мере не могло относиться к Тер-Петросяну, если принять во внимание его значение для партии, коей он оказал выдающиеся услуги».
Тем более чины самые высокие жаждут схватить, заковать теперь по рукам и по ногам Тер-Петросяна. Больно уж велик скандал. Шум на всю империю, на всю Европу. В берлинских, парижских, лондонских, венских, софийских газетах оскорбительные описания бегства, ядовитые заголовки: «Бежал от палачей!», «Кто страдает слабоумием?!», «Реванш Мирского-Аршакова!» Сам полицей-президент Берлина герр фон Ягов среди ночи пишет пространный запрос в Санкт-Петербург: «Имею честь покорнейше просить Вас соблаговолить сообщить, соответствуют ли действительности сообщения газет о том, что анархист, страховой агент Симеон Аршаков Тер-Петросянец, мнимый Димитриус Мирский, якобы недавно бежал. В положительном случае имеются ли данные, указывающие на то, что Петросянец бежал в Германию?»
Ответ несколько задерживается, но содержание вполне искупает: «Учитывая, что Тер-Петросянец до последнего времени тайно находился в Германии, вполне можно предположить, что он и сейчас направился туда».
Зачем же сразу так далеко? Есть еще дела на Кавказе. Необходимо съездить в Баку, повидать доктора Сегала. Он был тогда в Берлине, наверняка встречался с Житомирским, что знает о нем?
Передумывать, откладывать не в натуре Камо. Единственная его уступка чрезвычайным обстоятельствам — грим и вместо прямого поезда Тифлис — Баку несколько старомодный способ путешествия — конным и пешим по дорогам и тропам не слишком проторенным. В какое-то сентябрьское утро он будит Сегала в его квартире на нефтепромыслах в Романах под Баку.
Сегал, неопубликованная рукопись:
«Открываю глаза, кричу:
— Аршак! (Аршак Зурабов — бывший член Государственной думы, бежавший с каторги.)
— Не узнал? Я Камо!
Вглядываюсь… Действительно живой, настоящий Камо.
— Думаешь, все-таки сумасшедший? Нет… Можно было сойти, но не сошел.
Очень нелестные замечания насчет Житомирского: Предполагает, что тот его выдал. «Приеду в Париж — убью!»
Расспрашивает о Житомирском долго, придирчиво. Требует подробностей самых мелких. Я почему-то умалчиваю об открытке, полученной от Житомирского на венском почтамте, в которой он предупреждал: «Камо Вас оговорил». Я ее порвал, Красин сказал, что так и следовало поступить. Не ошиблись ли мы оба?
При следующей встрече Камо снова расспрашивает о Житомирском. Чувствую, что сейчас для него нет ничего важнее.
В подходящий момент спрашиваю, что он собирается делать дальше.
— Я решил уехать за границу, научиться управлять аэропланом — хорошо бомбы бросать.
Шутит или вполне серьезно? Поди пойми у Камо».
20
Шевки-бей, несомненно, из самых удачливых подданных турецкого султана. Молод, эффектен — ослепительно черные пушистые усы по-особому закручены кверху; не стеснен в деньгах — оптовая торговля табаком, фруктами, пряностями. Заключив выгодные контракты в русских столицах, он возвращается домой в Константинополь. Преуспевающему негоцианту благоприятствует даже погода. Лишь вчера отбушевал, отгремел жесточайший шторм. Ветер безудержно гонял потоки по батумской набережной, забавляясь, повредил склады, смыл несколько кофеен. Сегодня — солнце, легкая зыбь. Путешествие обещает быть вполне приятным.
В порт Шевки-бей приезжает ко второму гудку. У трапа русские полицейские, пограничники, какие-то штатские с пронизывающим взором. Шевки-бея они мало интересуют. Так же, как и он их. Не до турок, много их ездит туда-сюда — торговые люди… Успеть разобраться со своими, которые с российскими паспортами. Заглянуть каждому в лицо, тут же быстро свериться с карточкой Петросянца, заботливо размноженной, распространенной по всей империи. Главное не пропустить с бельмом на глазу — этих сразу брать!
Слава аллаху! У Шевки-бея оба глаза черны, как его усы. Только сегодня утром в Батуме доктор Шатилов постарался — тщательно закрасил белесое пятно. Чтобы никаких «особых примет», покуда Камо не выберется за пределы империи. Не надо только заключать, что почтенный Шевки-бей никогда больше не появится. Обязательно объявится. Навестит Константинополь, вступит в деловые отношения с начальником полиции, с министром внутренних дел. Произведет на них весьма благоприятное впечатление. Хотя и в несколько иной роли. Это уже в следующем, девятьсот двенадцатом году.