«Анархиста Петросянца, выданного России Германией, я должен был обвинять еще в 1911 году. Однако какой-то адвокат из Берлина — Кон забросал меня телеграммами, доказывая ненормальность умственных способностей преступника. Я мало этому верил, так как считал Петросянца здоровым и разумным. Представьте, на суде три врача психиатра очень внимательно проделали над ним целый ряд опытов и почти убедили меня в его ненормальности. Когда же его поместили для обследования в больницу, то он очень ловко удрал оттуда…
Вообразите, его адвокат пришел недавно ко мне и сообщил, что Петросянц однажды ехал со мной в одном купе по железной дороге. Я, конечно, не узнал его, потому что он был загримирован. Этот же адвокат передал мне слова Петросянца: «Скажите ему (то есть мне), что он умный человек, по крайней мере он единственный, который не верил в мою болезнь».
Обмен мнениями закончен. Произнесено последнее слово подсудимого: «Я все сделал для революции, что мог. Дальнейшее не в моей власти». Сейчас приговор. Председательствующий генерал-майор Абдулов в полный голос: «К смертной казни через повешение». Четырежды.
За вооруженное восстание в 1905 году…
За экспроприацию на Зриванской площади в 1907-м…
За побег в 1911-м…
За нападение на Коджорском шоссе в 1912-м…
К смертной казни через повешение… Повешение… повешение… повешение!..
Дальше по версии расхожей: случилось, что прокурор суда Голицынский, изучая дело Камо и имея возможность несколько раз лично с ним беседовать, проникся таким восхищением и симпатией к этому необыкновенному человеку, что ради спасения его решился на беззаконие. Приближалось торжество трехсотлетия дома. Романовых — и неожиданный покровитель Камо медлил с посылкой приговора на утверждение до тех пор, пока не обнародован был манифест. За эту уловку Голицынский поплатился выговором и карьерой, а Камо по манифесту смертная казнь была заменена двадцатилетней каторгой.
Правда естественней, красивее. Жизнь Камо сохраняет его победа в трудном противоборстве. Диспозиция известна обеим сторонам. 21 февраля трехсотлетие царствования Романовых. Пышные торжества с непременным манифестом об амнистии. На то и весь расчет. Управятся военные судьи до получения и опубликования манифеста в Тифлисе (против Петербурга лишних день-два) — неминуемый смертный приговор будет исполнен. Промедлят — Камо сохранит жизнь. Потому и допросы в любое время суток — ночные вызовы к следователю, визиты полковника Голицынского в камеру. И неодолимая потребность Камо дать обширные показания, порадовать чрезвычайными признаниями, написанными обязательно собственной рукой. На много ходов вперед рас-«считанная борьба за бесценное время.
Покуда схватятся, раскусят, что «показания по многим пунктам противоречивые… нет возможности проследить партийные связи, выявить и привлечь его соучастников», тактика Камо сработает. Отвести душу, четырежды приговорить к смертной казни не поздно и второго марта, но затянуть намертво петлю уже нельзя. Вместо виселицы двадцать лет каторги. Не благородный дар, не милость «неожиданного покровителя» — отнято в борьбе.
23
Обитателям — весьма невольным — Метехского замка даровано в месяц раз отправлять вести родным. Камо возможности не пропускает.
Начало писем неизменное: «Здравствуйте дорогие, милые сестры!» Так же обязательны строки успокоительные, обнадеживающие: «Я жив, здоров и бодр до невозможности и ни в чем не нуждаюсь, так как даже чересчур заботятся обо мне тетка и сестры…», «У меня железная натура и все для меня нипочем». Лишь один раз после тяжкого желудочного заболевания малое изменение: «Я жив и немножко здоров, но очень бодр и не теряю надежды на лучшее будущее».
В одном из ранних писем — ноябрь тринадцатого года — неожиданное обращение к Джаваире, должно быть, в продолжение каких-то своих раздумий: «Больше же всего прошу тебя вести жизнь честную и нравственную, не увлекаться минутными наслаждениями, так как человека ничто так не разрушает и физически и морально, как безнравственность. Чтобы ты не подумала, что я проповедую аскетизм, я приведу примеры светских людей: Огюста Бланки, М. Бакунина, Н. Морозова и т. д. — все они томились по двадцать, тридцать лет в мучениях, но опять-таки благодаря своей воздержанности и нравственности они перенесли все и жили еще долгое время с юношеской бодростью и энтузиазмом».
Дозволенная семейная переписка — малые радости вперемежку с тревогами, опасениями; приветы, поклоны. Так до самого девятьсот пятнадцатого года. До письма совершенно особого, доставленного Джаваире отнюдь не тюремным ведомством.
Листок без подписи, почерк едва-едва похож. Вполне достаточно нескольких строк, чтобы никаких сомнений — Камо есть Камо.
В автобиографии Джаваиры: «После получения письма от Камо, в котором был изложен план освобождения его во время перевода из Тифлиса в Харьковскую каторжную тюрьму, мне поручил Тифлисский подпольный комитет выехать в Баку. Этап задерживался в Баку только два дня, времени для подготовки к побегу было очень мало».
Как назло, в эту мартовскую ночь в Баку неистовствует холодный, насквозь пронизывающий ветер. Тысячи остреньких гвоздиков-льдинок в лицо. Промерзшие улицы безлюдны. А Джаваире шагать двенадцать верст до нефтепромыслового поселка Балаханы. Там среди хаоса нефтяных вышек отыскать прижавшуюся к земле, наскоро сложенную из рыжеватых и серых неотесанных камней рабочую казарму. Ту, в которой снимает закуток учительница Нушик Заварян. Своя, тифлисская, она давно связана с большевистским подпольем, отсидела в Метехах, лишена свидетельства о благонадежности. В Баку кое-как перебивается частными уроками, в этот вечер, усталая, разбитая, она вернулась домой совсем незадолго до того, как кто-то нервно забарабанил в окно. Выскочила, ахнула.
«Вай ме, Джаваира! Почему ты здесь?»
Уговоры отдохнуть, согреться, категорически отвергаются. Нельзя, некогда. «Камо везут в Харьков, в тяжелую тюрьму… Надо освобождать!»
Далеко за полночь, по оценке Нушик — скорее на рассвете, «мы вдвоем явились к Степану Шаумяну, разбудили его и посвятили в план Камо. Товарищ Степан выслушал нас спокойно, оделся и отправился сейчас же добывать деньги — своих не было совершенно. Ему удалось достать сорок рублей. Он поручил нам исполнить все в точности и не сомневаться в успехе начатого дела. Объяснил и где найти Бесо Геленидзе, участника одной из боевых дружин Камо.
Бесо сразу предложил свою помощь. Тут же распределили обязанности. Мы с Джаваирой на квартире доктора Елизаветы Сарумовой пекли пирожки с вареньем, с мясом, одинаково щедро начиненные снотворным порошком (порошок раздобыла у знакомых врачей Сарумова), Бесо приобрел костюм, белье, ботинки, пальто, шляпу — все, что необходимо для человека, сбросившего серый арестантский халат. Хуже с поисками тонких маленьких пилок — без них от кандалов не избавиться. Кто отказывает, кто говорит: «Приходи завтра», «Через два дня…» Кое-как добыта одна-единственная пилка. Ее мы запекаем в домашний хлеб. А в коробок спичек вкладываем несколько рублей и аккуратно оклеиваем акцизной бандеролью.
Втроем отправляемся на вокзал. Перрон оцеплен жандармами, переполнен шпиками. Все из-за Камо. Я обхожу кассы. Безнадежно — ни одного билета. Все наши просьбы к кассирам и публике уступить один билет для несчастной, потерявшей мать и сейчас не имеющей возможности попасть на похороны тщетны. Сочувствие выражают многие. Но всем необходимо ехать, билет никто не отдает.
Время уходит. Уже ведут заключенных. Камо шагает легко, бодро. Позванивают цепи от тщательно, до блеска начищенных кандалов. Конвойные солдаты всеми силами пытаются оттеснить публику. Это им не очень удается. Кавказцы — народ горячий, энергичный, главное, небоязливый. Я бросаю в Камо цветы, привлекаю внимание. Джаваира тем временем прорывается, сует брату сверток с хлебом и пятьюдесятью пирожками.
Билета по-прежнему нет. Медный станционный колокол отбивает три удара. Свистит обер-кондуктор. Мы впихиваем насильно — с боем и плачем — Бесо в вагон, соседний с арестантским. Кондуктор пытается вытолкнуть его обратно. Поезд скрывается из глаз. Проходит неделя, на исходе вторая. Никаких известий».