– Лиза. Мы же говорили, что она из Романовых. Они уже сто лет во власти. Им верить – себя не уважать. Они же, как наперсточники: всегда обманут.
– Всю жизнь здесь под липами тоже не просидишь, надо пытаться выбраться, – оправдываясь, ответил Родион.
– Давно это ты надумал? Да и куда выбраться? Разве не замечательно утром выпить хорошего вина, поговорить об интересных вещах с хорошим человеком. Утром выпил – весь день свободен. О чем еще мечтать?
– А не боишься проснуться утром и обнаружить, что ты неудачник?
– Не боюсь. Неудачник не тот, кто вкопал у гаража скамейку от старого Икаруса и пьет понемногу с приятелями, нарезая рыбу с колбасой на газетке на железной бочке. Неудачник ‒ это в голове, точнее это в штанах. Неудачниками нас делают бабы, которые выходят за нас замуж только ради хороших бонусов. А ты вдруг не оправдываешь их надежд.
– Это как? – Родион вытянул ноги и закинул руки за голову.
– Как‑как?! Приходишь ты усталый с работы, а тебе: «Вот Люське, моей подруге, муж вчера новую машину купил, а ты мне гвоздички раз в год». Мужик целыми днями от начальника подобную хрень слушает… А представь еще, что его начальник – тупая девчонка, любовница какого‑нибудь чиновника… Тогда мужик и сломаться может. Так что если баб не слушать, то неудачником стать невозможно. Ну, или жениться по любви… По крайней мере, будешь знать, за что тебе это все.
– Или вообще не жениться. Ты сам, почему больше не рисуешь? Ты же так хорошо начинал. Не надоело чужое реставрировать? Для кого? – спросил Родион.
Вчера он был твердо уверен, что как только закончит дела, то первым же рейсом улетит на Камчатку. Но разговор с Лизой что‑то изменил в нем. «Может действительно не стоит тратить жизнь на никому ненужное кино? А пожить для себя…» Он вспомнил, как Лиза рассказывала про дом в Тоскане. «Можно там снять шикарные фильмы об Италии. К примеру, про итальянский поход Суворова. Целый цикл можно сделать. В тепле и красоте. И главное, востребовано».
– А мне нравится реставрировать, – прервал его мысли Томас. – Я сохраняю прошлое. Без него не будет будущего. Историю всегда используют как публичную девку. Вот эта нам нравится – мы берем, а эта слишком неприглядная ‒ спрячьте ее подальше. Вот я и сохраняю то, что сейчас спрятали.
– Получается, что вся история фальшивая и всегда подогнана под определенную власть?
– Ну, в общем-то, да.
– А тогда зачем ты переживаешь о том, что что‑то исчезнет? Если власти это не надо, то тебе оно зачем?
– У них свои задачи, у меня свои. Все новые вожди начинают с того, что стирают старое. Совсем недавно церкви взрывали. Теперь семьдесят лет истории пытаются вытравить. Знаешь, сколько хороших картин в запасниках? А сколько вывезли за границу? То коммунисты вывозили, теперь капиталисты вывозят. В Нью-Йорке скоро будет больше нашей современной живописи, чем в Москве.
– Это всегда было и будет. Ты же сам говоришь: кто платит, тот танцует.
– Значит, на Западе наша история нужна, а нам нет? А как же «любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам», зачем стирать старое? Знаешь где больше всего предметов культуры Древнего Египта? В Лондоне. Если так дело пойдет, то и от нас тоже скоро только пыль останется.
– Ты сам себе ответил: если не стереть старое, не напишешь новое. Нужна чистая матрица.
– Да как же можно стереть Шолохова и Данелия, Пименова и Коржева, Свиридова, Прокофьева, Хачатуряна? Я могу бесконечно перечислять. Да такого расцвета культуры никогда не было в истории России, а может, не было и в мировой. А чем заменить? Ничего же нет ‒ пустота. Вот и получаются не люди, а зомби с пустой башкой.
– Я не знаю. Честно. Я не хочу об этом думать. Может быть людям важнее что‑то другое. Неужели тебе не хочется иметь много денег? – неожиданно даже для себя, вдруг спросил Родион.
– Деньги вещь опасная. Они могут сломать систему координат любого человека. А мне мой мир очень дорог.
– Ты, наверное, там целую вселенную спрятал? – улыбнулся Родион.
– Ага. В моей вселенной мои друзья, с которыми я играю в футбол по четвергам на «Торпедо», где я в детстве провел больше времени, чем в школе, а по средам в моей вселенной я лабаю на гитаре в клубе бывшей картонажной фабрики с несбыточной мечтой дотянутся до Джимми Хендрикса. В моей вселенной моя работа. Когда я разворачиваю старый растрескавшийся холст и вижу мысль, которую давно забытый всеми человек пытался до нас донести… Он же на это годы жизни тратил… – Томас остановился и задумался. – Мои родители, мои предки ‒ вот моя вселенная. А деньги могут все это вмиг разрушить.