— Вот это очень хорошо, что память, — сказал я, готовясь набраться терпения. — У меня к вам есть несколько очень важных вопросов. Вспомните, пожалуйста, а вот перед смертью Дмитрий Степанович вам ничего не говорил о войне?
— Говорил, — подумав, ответил он. — Говорил.
— А что говорил?
— Он говорил, что здесь идет война с браконьерами, — отчеканил он бесстрастно и словно по обязанности.
— Ну, ладно, — прикурил я погасшую сигарету. — А вот про Назарова он вам что-нибудь говорил?
— Про убитого? Говорил.
— А что говорил?
— Дмитрий Степанович говорил, что Назаров был достоин звания инспектора.
— Так, — вздохнул я. — А еще что-нибудь он вам говорил?
— Говорил.
— А что говорил?
— Да вот, говорил, чтоб носки я себе другие купил вместо этих, — сказал он очень серьезно. — А эти чтоб не носил.
Я взглянул на его ноги. На нем были синие бумажные и, наверное, чересчур толстые для этого времени носки.
— Носки? А почему другие? Почему не эти? — спросил я, давно уже потеряв смысл этого разговора и не понимая, как ко всему этому относиться. — Почему носки?
— А он говорил: из-за Назарова. Чтобы я другие купил, не синие. Синие нельзя. Примета.
— А почему из-за Назарова?
— А это Дмитрий Степанович мне так говорил. Но эти-то ноские. Другие-то купишь, сами знаете, лады не лады, а на другой день пятка…
Во рту у меня было горько, я загасил сигарету, развязал рюкзак и достал блокнот и ручку. Вырвал из блокнота два листка и достал деньги:
— У меня есть к вам, Петренко, очень большая просьба. Я надеюсь, что вы человек исполнительный и сделаете то, что я вас попрошу. Это очень и очень важная просьба. Так вот, слушайте. Я вам дам деньги. И вы завтра же… закажете на могилу Дмитрия Степановича три венка. — Я вырвал из блокнота третий листок: — И вот я вам напишу, какие нужно сделать надписи. Вот смотрите, чтобы вы могли разобрать мой почерк… Один венок… «Моему учителю Дмитрию Степановичу Степанову от Кости Рагулина». Понимаете почерк?
— Так точно, — кивнул он.
— Второй венок… «Боевому товарищу и солдату от фронтовых друзей по Миусу». Ясно?
— Миус — это я знаю, — вдруг сказал он. — Река Миус.
— А откуда? — заинтересовался я.
— А недалеко от нас, — объяснил он. — Я сам из Ростовской области. Там, говорят, наши здорово им давали. Там и сейчас, как копнешь — железо. Так и Дмитрий Степанович там воевал?
— Там… И третий венок… «Отважному саперу-гвардейцу Дмитрию Степановичу Степанову от ветеранов Темрюка». Все поняли? Я сегодня уезжаю и потому прошу вас. Но только все это между нами. Без хозяйки. Сумеете?
— Так чего ж? — пожал он плечами. — Сделаем, раз я ему на смену. И потом водрузить, значит?
— Да, отнесете. Возьмете машину — и туда.
Я разделил деньги. Взял себе на дорогу до Ленинграда, недели на две, чтобы прожить в Ростове, остальные протянул ему. Он как-то тревожно посмотрел на меня и покачал головой:
— Так вы же меня не знаете. Без отчета как же?
— Ничего, ничего. Я с вами не сегодня, а немного раньше познакомился. Так что я вас знаю, — сказал я.
Он взглянул на меня очень быстро, пристально и даже тревожно и удрученно задумался, потом сообразил что-то свое и понимающе кивнул мне.
— Я столько не возьму. Много, — показал он на деньги.
— Поможете по хозяйству, — сказал я, снова протягивая ему деньги. — Ну, сами посмотрите… Спрячьте их, — сунул я деньги ему в руку, услышав стук открывавшихся дверей. — Уберите…
Мы оба поднялись. На крыльце стояла Мария Григорьевна.
— Хорошо, что вы еще не ушли! — крикнула она мне, подняв руку, в которой белел квадратик бумаги. — Вы здесь написали фамилию… Галузо? Это вы Галузо?
— Да, — ответил я, подойдя к ней, не понимая, что ее смутило.
— Нам рано утром почему-то приносили чужую телеграмму. Я очень удивилась, адрес наш, — сдержанно сказала она. — Кажется, такая была фамилия. Может быть, это вам? Вы знаете, где у нас почта? — И, глядя куда-то поверх моей головы, она объяснила, как идти.
Не пожав, а снова дернув мою руку, Петренко словно выпустил меня на волю, по-хозяйски, как-то очень надежно запер калитку, и я мог идти куда хочу. Двадцать два года назад, когда в августе сорок пятого меня в Саратове выписали из госпиталя, у меня было точно такое же ощущение своей неизвестно для чего мне нужной свободы. До чего же удивительная нам дана память… От воздуха кружилась голова.
Откуда же, от кого могла быть эта телеграмма, если это не ошибка? Мне телеграмма… Нет, невозможно. Какая-то путаница, может быть похожая фамилия? Единственным человеком, который знал, что я здесь и что найти меня можно у Степанова, был Костя. Кто еще? Неужели меня могла настигнуть здесь Оля? Она-то, если ей нужно, перевернет землю… Мысль, что я через неделю-другую увижу ее, показалась мне почему-то странной и даже неправдоподобной. Подчеркнуто суетясь, она изобразит шумную радость со многими восторженными: «О!. О!.. О!..» А в общем-то, у меня там есть машинка и тихая комната. Стоит ли забивать себе голову под таким голубым небом!.. Но что могло случиться у Оли? Она заболела? Жаль, если придется сразу же уезжать из Ростова. Совсем не хотелось бы, хотя, конечно, что делать. Или кто-нибудь разыскивает меня? И все же странно, что кто-то нашел меня даже здесь. А может быть, эта телеграмма как раз и есть объяснение ночного предчувствия и оно было совсем не напрасным? Однако ночью я ощущал скорее какую-то будоражащую тревогу, но ни в коем случае не приближавшуюся беду. Мне ведь, напротив, хотелось, чтобы как можно скорей наступило утро и начался бы наконец этот день…