Возможно, я заставлял себя ощущать жизнь и бодрился через силу, но так же, как в тот день, когда меня отпустили из госпиталя, я стал намеренно пристально вглядываться в попадавшиеся на улице предметы. Точно открывал их для себя. Помню, тогда меня потрясло обилие костылей. А сейчас-то, где же сейчас, куда сейчас подевались все эти люди с костылями? А?..
— До Краснодара махнем? — увидев свободное такси, спросил я шофера.
— Сколько вас?
— Один.
— Двадцать пять, и если кто-нибудь по дороге попадется, подсажу.
— А что так дорого? Здесь же километров сто семьдесят.
— Автобус дешевле, — кивнул он. — Вон касса.
— Ладно, не сердись, — открыл я дверцу. — Сперва до почты.
— А вы не фамильярничайте, — побагровев, сказал он. — А то заведется двадцать пять рублей — и он уже начальник. Закройте дверь.
— Ну, извините, — сказал я.
— Вот именно. — И, вздохнув, он отложил газету, включил зажигание и высунулся из машины, повернувшись к людям, сидевшим и толпившимся возле автобусной станции. — На Краснодар кто есть, товарищи?
Никто не ответил, и мы поехали бесшумно и мягко.
— Ну и развели хамла, — удрученно покачал он головой, все еще не успокаиваясь. — Стрелять таких надо.
— Это вы мне? — спросил я.
— Да если б вы один, — махнул он рукой. — Вон почта. Вы мне задаток оставьте.
— Рюкзак полежит, — сказал я.
— У меня этих рюкзаков и портфелей знаете…
Я вынул деньги и дал ему двадцать пять рублей.
У окошечка, в душной, пыльной, завешенной плакатами комнате с серыми дощатыми полами, все же было человек пять-шесть, которые почему-то не двигались с места. Я достал паспорт, встал в очередь, и вот тут-то по коже у меня и забегали мурашки. А что, если Костя? Чушь! Значит, не так плохо, если он смог дать телеграмму. И совсем не в его характере бить тревогу. Но звонить, заказывать телефон уже бесполезно. Только тратить время. Под окном такси с включенным мотором, и раньше, чем это физически возможно, в Ростове я не буду… Остались только двое, а за мной почему-то никого… Я должен объяснить, что телеграмму сегодня рано утром приносили по адресу, но вернули сюда, на почту. Неужели начнется канитель?.. Следующая очередь уже моя. Нет, конечно, никакой телеграммы не может быть. Это какая-то ошибка…
Все!
Я нагнулся к окошечку, приготовив нужные слова, но увидел посмотревшие на меня глаза и растерялся.
— До востребования? — спросила она.
Я страшно глупо усмехнулся, протянул свой паспорт и попробовал кое-как сказать, что мне нужно.
Передо мной сидела барышня-пуд. Но дело совсем не в этом. На меня взглянули такие ошарашивающие, вдумчивые и с такой бесконечно тихой печалью глаза, что я, наверное, даже испугался. Она подняла их и как будто увидела… нет, не мое лицо, не мою одежду, а, мне показалось, увидела меня. Огромные глаза, которые смотрели вот именно в самую душу… А ведь меня еще и тогда, на автобусной станции, если сказать правду, потрясли эти глаза…
— Когда приносили? — спросила она, встала и пошла к дальнему заставленному ящиками столу. — Сегодня?
— Да, рано утром, — ответил я, почему-то не слишком уверенно выговаривая слова.
В тот момент, когда наши глаза встретились, у меня даже появилось ощущение, что она узнала меня, так посмотрела внимательно, по-особенному. Хотя, конечно, это была чистейшая фантазия, потому что только здесь, у этого окошечка, она меня впервые в жизни и увидела.
И все же не могло быть, чтобы это был ее самый обыкновенный, предназначавшийся каждому взгляд. Какая щедрость! Но самое-то удивительное, ее тяжесть как будто уменьшилась, что ли. У нее были красивые и какие-то очень надежные, крепкие ноги, узкие женственные плечи и совсем неплохая фигура. Откуда я взял «пуд», а уж тем более «гирю»?