— Нет, — ответил я. — Не понимает.
Он даже растерялся и смотрел на меня, что-то соображая.
— Вот то-то и оно, — наконец вздохнул он. — И Степанова, по-вашему, мы зря. И Симохина без всяких оснований. И вообще… Значит, про Ордынку писать будете?
— Борис Иванович, — постарался я быть спокойным. — Скажу вам правду: это не слишком-то сладко жить в гостинице и тем более сидеть перед вами в этом кабинете. И все верно: я действительно остался в Темрюке, чтобы защитить имя Дмитрия Степанова. И что из этого?
— Реабилитировать значит?
— Называйте как хотите. Но почему это плохо — защитить своего товарища? Вы сами разве не сделали бы так же? Тем более товарища по войне. И мне… да, мне это неприятно, когда вы так… этак просто склоняете его имя. Неприятно… Вот вы говорите, что Степанов боялся ездить к Ордынке. А я этого не понимаю. А я знаю, что Степанов первый выходил на минное поле. И я спрашиваю себя: а что давали его поездки к этой Ордынке?
— А потому что это его участок! — почти выкрикнул он. — Вы-то поняли, что такое Ордынка?
— Да, но если там одни старики, которым и ловить-то нечего? Ведь я же видел это своими глазами. Ну а допустим, Степанов не боялся бы ездить к Ордынке. И что, скажите, от этого море изменится или рыбы прибавится? Разве браконьеры виноваты в том, что происходит с морем?
— А меня рыба и море не интересуют! — выпалил он. — Меня интересует моральный облик Степанова.
— Так и меня, Борис Иванович, интересует моральный облик Степанова, — сказал я. — Вот вы говорите, что он бросил товарища в беде. А я в это тоже не верю. Уж я-то, как никто, знаю, что Степанов не бросал товарища в беде. И я знаю, что Степанов прожил жизнь настолько трудную, настолько достойную, что… поверьте, он вполне заслужил, чтобы умереть не в камышах, а в чистой постели. Надо понять и его взгляды на жизнь, на смысл жизни, на это море. Его философию. Чем он сам руководствовался в своих поступках. Ведь была же у него своя собственная правда, как у каждого есть!
— Ну ладно, — выдвинул он ящик стола, поискал там что-то, потом открыл несгораемый шкаф и достал папку. — Я вам дам протоколы. Но только не потому, что из райкома звонили, и не потому, что вы книгу пишете. Так, Виктор Сергеевич, поворачивается дело, что у вас в руках есть важные сведения. И мне сейчас нужно, чтобы вы самому Степанову поверили, если не верите мне. Вот тогда вы, может быть, перестанете защищать Симохина, который торговал этой рыбой как хотел. А Степанов нам открыл механизм, как это делалось. Прочитаете. Правда, и Степанов не все знал. Но вот тут-то я и надеюсь на вашу помощь. Берите, — протянул он мне папку. — Но только уговор: никаких блокнотов, никаких ручек. Договорились? Выложите это все ко мне на стол. Сейчас я вам открою соседнюю комнату и читайте.
Я положил на стол блокнот и ручку. Мы вышли в коридор. Бугровский отпер соседнюю комнату и показал мне на свободный от бумаг стол.
— Читайте. А я пойду пообедаю.
Он ушел, а я вынул сигареты и посмотрел на папку. Перед моими глазами опять возник лиман и на нем лодка, в которой сидели двое…
…Под судом и следствием не был… На службе замечаний не имел… Обязуется говорить правду… Вопросы — ответы. Вопросы — ответы. На некоторых листах собственная рука Дмитрия Степановича. Почерк пляшущий, неровный и словно до самого конца жизни так и неустоявшийся. Кое-где ошибки, оборванные слова, буква «о» каждый раз особенно круглая, будто нарисованная. Видно, что рука дрожала. Но, что самое странное, я как будто встречал уже этот почерк, с такой легкостью он давался мне. Но ведь действительно что-то знакомое…
Многие записи были сделаны Бугровским. Сплошной частокол, и, что удивительно, без всякого наклона. Слова с как бы торчавшими острыми пиками.
Я читал медленно, пытаясь вникнуть в характер Дмитрия Степановича, стараясь понять его психологию, мотивы поступков, чувства, руководившие им, отношение к людям, которых он упоминал, Дмитрий Степанович очень подробно описывал тот вечер, когда убили Назарова: где ехали, где останавливались, кого видели… Все до мелочей. И в чем был одет Назаров, и о чем они говорили, и как менялась погода.
Я заметил, что вопросы Бугровского были в общем-то толковые, но откровенно проникнутые подозрением и даже предвзятые. «Свидетели Егоров и Ковалев, с косилки, показывают, что в момент убийства вы спали в лодке. Почему вы спали на дежурстве?»
Нетрудно было увидеть, что, защищаясь, Дмитрий Степанович то возмущался, упорно стоял на своем, то вдруг обиженно замолкал. В его словах чувствовались усталость, апатия и даже безразличие к самому себе.