— Так вы считаете, что она эти три дня здесь была, что ли?
Он внимательно посмотрел на меня. Взял папиросу, прикурил и широко помахал в воздухе горящей спичкой.
— И вы только подумайте, как получается! Туда, на Ордынку, один человек в белом пикапе рыбачить ездит. Я его тоже допрашивал. Он в день убийства был на Лимане до семи часов вечера. И вот он мне одну такую… штуку рассказал. Что едет он, значит, под вечер по ерику и слышит вроде бы за камышом, где-то в лимане молодой женский голос поет. Вам ясно, как сходится? Откуда тут молодой женский голос? А теперь для меня загадки нету. В момент убийства Назарова Мысливцева присутствовала на лимане. В Ордынке не показывалась, а вот на лимане была, — твердо заключил он, уставясь мне прямо в лицо. — Ведь так же, Виктор Сергеевич? Ей-то на самолете из Ростова пара плевых. Чего уж нам скрывать друг от друга? Была она в тот день на лимане? Ведь из Темрюка до Ордынки не только по шоссе есть дорога. И по морю, и по лиманам незаметно можно, как вы…
— Так вы решили, что это именно она пела? — спросил я, уже догадываясь, что ответ на этот вопрос он хотел услышать от меня.
— Но говорила же она, обязательно говорила вам, зачем на лиманах была, — поднявшись, шагнул он ко мне. — Врала что-нибудь, но должна была говорить, на всякий случай выкручиваться. Перед кем-то оправдываться. Не такая уж она закоренелая. Или, может, ей Симохин рыбу передавал на лимане? А? А она эту рыбу куда-нибудь, скажем в Ленинград, сбывала? Рыбцов вяленых, например. Вот таких, как у вас были. (Я видел, как он загорелся и с какой откровенной надеждой ждал от меня помощи.) Говорила?
— Нет, не говорила ничего, — сказал я спокойно.
— Подумайте, Виктор Сергеевич, — подчеркнуто произнес он. — Ведь я же пошел вам навстречу. Я же вам дал протоколы Степанова. Ну? — Он еще постоял немного возле меня, пожал плечами и вздохнул: — Опять вы, Галузо, хотите ее защищать. Но теперь-то уже… Она ведь и сама расколется. Мне известно, что она петь любит. Это у нее от отца и от матери. Всегда поет… А чего это вдруг вам стало весело?
— Разрешите посмотреть, — попросил я у него бумагу, присланную из Ростова.
Он протянул мне справку. Верно: эти три дня Кама Прохоровна Мысливцева, 1944 года рождения, не работала.
— Ну, Виктор Сергеевич, зачем вы понадобились Каме Мысливцевой?..
— Не знаю, — вернул я ему бумагу. — Но меня, по правде сказать, это даже устраивает, что она пела. Знаете, это хорошо.
— Значит, вам известно, для чего она приезжала?
— Только для себя, Борис Иванович. Для себя, я это решил.
— Это как понять? — уставился он на меня. — Творческое чутье, может быть? Полет реализма? Или опять интуиция писателя?
— Ну, просто меня это даже устраивает. Для работы, — добавил я.
— Угу, — мрачно кивнул он. — А вы что же, теперь и про Мысливцеву писать собираетесь? Про всех, выходит? Может, и про Кириллова тоже?
— Может, и про Мысливцеву, — согласился я.
— Так, так, — усмехнулся он. — И для чего же, по вашему реализму, она приезжала? Опять улыбаетесь?
— Но посудите сами, Борис Иванович. Раз она пела, значит, не боялась выдать себя. Значит, не подозревала ни о каком убийстве.
Он задумался, сложил справку, сунул ее в какую-то папку и тяжело покачал головой:
— Ну что ж, Галузо, фантазируйте. — Голос его уже был строгим. — Но вот хотите на спор: все равно вы до суда не уедете отсюда, и не Степанов вам нужен, а Мысливцева. На что хотите заложусь. Нравится она вам? Так же? Может быть, даже любовь у вас?.. Так давайте ее вдвоем выручать! — почти выкрикнул он.
— Давайте, — согласился я, понимая, что могу уже идти. — А как чувствует себя ваша жена? — Я знал, что у его сейчас беременной жены уже было два выкидыша, и теперь он страшно боялся, что будет третий. Она вот-вот должна была лечь в больницу.
— Да слава богу, — скривился он, глядя в стол. — Благодарю.
Я кивнул ему. Значит, Кама сейчас в Ордынке. Не уехала… Как бы мне понять этих людей в Ордынке…
Я вышел из прокуратуры, пересек город и неизвестно зачем повернул к местному аэродрому. Сегодня Бугровский показался мне каким-то взвинченным, издерганным и, как никогда, беспокойным. Что-то у него не клеилось. Но до чего же любопытный он раскопал факт, если, конечно, не ошибался: в день убийства Кама была на лиманах и человек в белом пикапе слышал, как она пела…
Найдя скамеечку под деревом, я сел, решив дождаться самолета. Передо мной было зеленое и совершенно пустое поле с невысокой антенной и белым домиком на противоположной от меня стороне. Как ни странно, но я почему-то не уловил ничего тревожного в том, что Кама могла быть в тот день на лиманах. Наоборот, если была, то это по какой-то непонятной причине даже хорошо. За три часа до выстрела она пела среди лимана и значит не боялась выдать себя. Был, был тут какой-то обнадеживающий лучик. Во всяком случае, мне хотелось так думать. Но все же, если была, то для чего?