— Петренко! Эй, Петренко!
— А? Что? — Молодой вздрогнул, проснулся, поднял голову.
— Я говорю, спи, Петренко, дальше. Ты крепче на службе спи. Не окунись только, утонешь.
— Печет, — виновато улыбнулся молодой. — А это какой лиман, Дмитрий Степанович? Где мы?
— Ерик это, Петренко, а не лиман. Как же один работать будешь, если ерика от лимана отличить не можешь и спишь?
Старший увидел впереди просвет и чуть пригасил мотор. Потом ладонью вытер капли со щек. Теперь уже привык, что глаза слезились даже в тени. А все от этой воды, от желтой ряби. Знал бы, еще десять лет назад купил темные очки. Только ведь не знал. Думал, что здоровье всегда будет железное, даже если вся шея в морщинах, лицо в морщинах, а на руках узлами пошли жилы, бугристые, вздутые. И ноги не те. Если весь день в лодке, то к вечеру гул идет и пухнут. Ноги не свои. Перед сном в корыте с холодной водой держать надо, а то и не заснешь, так ломит. И это от воды, от такой вот работы, от того, что всю жизнь над мотором, скорчившись, как скоба. А с берега посмотришь — не служба, а смех будто бы: крути себе влево, вправо, бензин государственный! Рыбный инспектор!