— Вот я и считаю, — покручивая на пальце серебряное кольцо, говорил Голый, — перевоспитался сам — помоги другому. Вот его, лопоухого малолетку, теперь, так сказать, держу у себя на поруке, чтобы молчать научился. Видел, не видел — сперва подумай, а потом говори. Лучше год думай, два думай, чтобы потом десять, где следует, не думать. Это уж как политграмота. А Симохин стрелял или нет — нам неизвестно. Тут могут быть соображения высшего порядка. А может, ему про девушку молчать надо? Не допускаете?
— А почему молчать?
— А он с ней у нас в шалашике время проводил, — хихикнул Цапля. — У нас договор был. Мы на субботу и воскресенье — в Темрюк, а он с ней — в шалашик. Ага? — Он засмеялся, но тут же осекся.
А ведь и мне Кама в Ордынке кричала, что тут шалашик один есть…
— Скажите, — быстро спросил я. — А в ту ночь, когда убили Назарова, он тоже у вас в шалаше был?
— Ну были они, — нехотя кивнул Голый.
— А подтвердить, если нужно, вы это сможете? Почему вы следователю не сказали? Вы подтвердить это можете?
— Нет, — покачал он головой, — Симохину потребуется, он сам скажет. А ему, может, лучше за нее отсидеть, чем моральное пятно на нее. Нам это неизвестно. Тут дело мужской совести. Джентельмен с рыбоприемного пункта Ордынка.
— Ну а если он сам это скажет, тогда вы подтвердите? — крикнул я ему.
— Если сам, тогда мы — пожалуйста, — ответил он лениво.
— Ага, ага, — закивал Цапля.
Я смотрел на кривую улыбку Цапли, а в памяти у меня возникла жуткая фраза Бугровского: «А мог Симохин зайти в пустой шалаш, взять ружье, произвести выстрел и положить ружье на место?» И что после этого могли значить показания Прохора, Камы, этих косарей?.. А может быть, и Бугровский знал про эту любовь?
Было, оказывается, уже почти одиннадцать, когда мы застрекотали по Кубани. Я подал руку Цапле, потом Голому, поднялся на дорогу и остановил первую попавшуюся машину.
В больнице дежурил тот самый врач, который показывал мне историю болезни Дмитрия Степановича.
В одиннадцать мне уже заморозили руку, и в операционную в белом халате ворвался Бугровский. По каким-то не очень понятным деталям он показался мне подтянутым, свежим и даже нарядным. Возможно, таким его делал белый халат.
— Дробь? — сразу же спросил он. — И всего-то на полтора суток в командировку уехал, и вот тебе на…
— Есть, есть. А как же, а как же, здесь есть дробь, — ответил хирург.
— Вот именно вас-то мне только и не хватало, Виктор Сергеевич, — выпалил Бугровский и захлопнул за собой дверь.
Через полчаса я вышел из операционной и увидел, что Бугровский стоит у окна, ожидая меня.
— Пойдемте сюда, — тут же повернулся он и открыл передо мной пустую комнату. — Посидите… Я сейчас. Через минуту.
Я пошевелил пальцами. Все в порядке: они двигались, как обычно.
— Кто стрелял? Вы видели этого человека? — быстро спросил он, вернувшись. — Вы можете его описать?
Что ему сказать, если там, на лимане, были всего-навсего личные счеты. Да кроме того, вдруг мне и в самом деле этот человек лишь привиделся?
— Было темно, Борис Иванович… И туман, — ответил я.
— Ну хотя бы что-нибудь… А рост? — Он посмотрел на часы.
Мне показалось, что он занят какими-то другими мыслями, а спрашивает формально.
— Но ведь он сидел в лодке. И к тому же меня ослепил выстрел, — ответил я. — Его поймали?
— К сожалению, — рассеянно произнес он, нервно прошелся по комнате и потер руки. Потом неожиданно засмеялся: — Легко отделались. У вас ничего серьезного. Чепуха… Так можете меня поздравить: у меня сегодня, кажется, родилась двойня, как подсказывает статистика.
— А почему — кажется? — не понял я. — Поздравляю, конечно.
— Ну, мальчик-то, мальчик уже точно, а там еще будем, как говорят врачи, посмотреть. Но только одна просьба, — уже другим тоном сказал он. — Про вашу руку, пожалуйста, какое-то время никому ни слова. Обещаете? Так нужно. — Он опять посмотрел на часы. — Побудете сегодня в гостинице, а мы постараемся проследить, кто будет вами интересоваться. У меня есть такой расчет гипотез, что выстрел был не случайный. Насолили вы тут кое-кому…
— Хорошо, — согласился я.
Он так же неожиданно опять засмеялся:
— А что, что я вам говорил, Виктор Сергеевич?! Вот зачем мне бог послал писателя! Вам теперь ясно? Когда пьем вино? Угощаю я. Да чиркните, чиркните спичку, — взглянул он на сигарету, которую я разминал.