Мне стало не по себе от размягчающей хватки Костиных пальцев.
— Нет, Костя, ты что, серьезно?
— Так, Витя. Так.
— Подожди, подожди, Костя. Ну-ка расскажи еще раз…
— Так все было, Витя. Так, так. Я вспомнил. А старик мудрый. Он, знаешь, человек настоящий. Поговоришь — увидишь. Может, и я к вам приеду. Это он тебя спас.
Я все еще не верил тому, что услышал.
— Съезди к нему, Витя. Он ведь инспектор. Лодку даст, рыбку половишь. Ну?
Костя совсем лег на стол, и мне пришлось надавить на свой угол, чтобы это сооружение не упало.
— Посмотришь обстановку на море. У тебя же большие возможности, Витя. Я тебе дам материалы, возьмешь с собой мой доклад. А это совещание завтрашнее знаешь зачем? — И он тоже прижал стол ладонью. — Для чего это совещание?
Я рассмеялся, уловив, что Костя опять тянет меня к своему докладу.
— Да ты разберешься, поймешь, что тут мудреного, — говорил он, снова поймав мою руку. — Слыхал ты про такую рыбину, называется — тюлька? Так вот, из-за этой малюсенькой тюльки завтра вся война. Съезди, Витя, на море. Ты же за него воевал.
— Тюлечная война? — спросил я, уже понимая, что другой темы, кроме рыбы, у нас не будет.
— Вот именно, Витя. Именно, — подхватил он. — Именно, что тюлечная война. Приехал-то этот Глеб, чтобы мы разрешили рыбакам побольше тюльки выловить. А мы — против. Ты все поймешь. Дело-то все в том, что вместе с ней ценная молодь ловится: осетра, судака, севрюги, рыбца, тарани. Вникни, Витя! Ты верно говоришь, что тюлечная война. Тюлька-то эта — для плана, чтобы полегче. А государство миллионы рублей тратит, чтобы вырастить мальков! Понимаешь ты, как это дело делается? Морю ущерб и государству! — И Костя посмотрел на меня выжидающе. — Сын-то этот зачем прикатил?..
— А где они раков берут, Костя? — спросил я.
Костя странно повис надо мной, покачиваясь как будто от ветра, заслоняя от меня исполосованную длинным солнцем аллею, другие столики и всю вертевшуюся возле павильона толпу.
— Это ведь целое море, Витя, — продолжал он свое. — А ты же писатель. Про тебя наши ребята в письмах спрашивают. А представь себе…
Я выставил руку вперед, чтобы он дал мне сказать.
— Все понял, Костя. Но только я писал про ту войну, где были кровь и смерть, — сказал я как можно спокойнее и тверже. — Понимаешь, про ту войну, где были ты и я. Я, конечно, читал в газетах эти сантименты о природе. Но мне кажется, что все идет своим чередом, и без тараньки мы как-нибудь не обуглимся. Так я думаю… про зеленые лужайки… А ведь верно: тебя на вышке, Костя, не было. Как же это я не сообразил прежде!.. Тебя не было… И я сейчас вспомнил, что у нас в блиндаже был какой-то… да, да, да… был такой Степанов.
Но Костя не слушал, а ждал, когда я замолчу, и в его открытых губах застряло то самое, не терпевшее выскочить наружу: «А ты представь себе…»
— Да, да, — сразу же начал он, наклоняясь ко мне, — а ты попробуй представь себе, ты вообрази, и это правда… что скоро государства будут измерять свою мощь зелеными лужайками и чистыми реками. Я убежден, Витя, понимаешь, убежден. — Его потное, в глубоких морщинках лицо было уже совсем рядом. — И отступать тут нельзя. Повоюй, Витя, снова за это море. И заодно старику поможешь. У него неприятности. У них там инспектора недавно убили… Надежного инспектора. Назаров такой. Дело вообще темное. Убили, а до сих пор ничегошеньки не ясно. Никаких, понимаешь, концов. Так и старика нашего затаскали в прокуратуру. Чуть ли не во всех смертных грехах… Ну, уволить, конечно, его не уволят. И лекарство ему отвезешь. Я достал. Вот как раз там у них и смерть, и кровь, такая война. А только название, что тюлечная. Подумай. — Он вынул платок и спрятал.
— Мобилизовать меня хочешь? — Я пытался вспомнить Степанова. Вот что, оказывается, можно узнать через двадцать четыре года.
Откинувшись на спинку стула, проведя ладонью по мокрой и словно сетчатой, покрытой обильными пупырышками шее, Костя повторил:
— И лекарство старику отвезешь. От печени. Сильно он болен. И сам отдохнешь. — Но глаза его уже отвергали меня, и я это заметил. — Я вот вычитал у тебя в книжке, Витя, такое место, что если человек был на войне, то на войне ом и останется навсегда, даже если вернется живым. Я правильно запомнил? Правильно понял тебя?
— Да, Костя, да, — ответил я. — Но эта мысль известная.
Он все продолжал буравить мою переносицу и как-то неопределенно пожал плечами.
— А ведь человек, если он человек, останется солдатом, а не дезертиром. Так? Или не так? Ведь так, Витя?
Я перестал смотреть на очередь и повернулся к нему.