Кажется, к этому заказу я прибавил бутылку сухого «Донского». И снова любовался Настей.
— А знаете, вы очень храбрая. Вы ведь бесстрашная, — сказал я ей. — Вы смелая.
— Это почему же? — спросила она, поглядывая на зал, дымя сигаретой.
— Работа ведь у вас опасная. Высоко. Мало ли что…
— А что еще делать, если никто не берет замуж? — засмеялась она, показав всю прелесть звездных зубов. — А в небе зато много мужчин с положением. Не работа, а базар!
— А курить, между прочим, вы не умеете, Настя.
— Не умею, — вдруг густо покраснела она. — От них глаза ест.
Теперь я разглядел, что ей верных двадцать пять и она необыкновенно женственна, такая мягкость была в каждом ее жесте. И я тут же отыскал, нет, это она подала мне кубик, на котором был краешек берега и пушистое облачко. И мне даже показалось, что я нашел длинную ветку ивы, когда вдруг в трогательную и ничем не запятнанную нашу с Настей картинку влезла физиономия самого Глеба Степанова. Да, это был он, а возле него барышня в черном, по всей видимости, найденная им тоже возле того рыбного магазина, таким неимоверно потерянным и даже неуместным здесь было ее лицо, неулыбавшееся, даже суровое. И возле них застыл красавец брюнет в удивительно белом, чистом и ладно сидящем и, наверное, шерстяном костюме от лучшего портного. Они только что вошли и стояли у двери, высматривая свободный столик. Потом прошли недалеко от нас. Барышня семенила ногами, словно у нее не разгибались колени, и по всей фигуре, хотя она и была сложена совсем неплохо, почему-то каким-то образом разливалась тяжесть. Меня поразил несуразно высокий лоб. А платье на ней, оказывается, было вечернее, кружевное. Они сели, и тут Глеб Степанов увидел меня. Я быстро накрыл салфеткой наш с Настей пейзаж, потому что Степанов уже поднял своего товарища и шел к нам, раскинув руки, как будто увидел родного отца. К счастью, затылок, шея и спина барышни остались на месте и даже не повернулись в нашу сторону, не удостоили нас вниманием.
— О, я смотрю, вы люди целеустремленные, — уже говорил нам Степанов, а потом, повернувшись к изваянию в белом костюме, который был или киноактером или продавал мимозу возле метро, представил меня: — Сам, выражаясь научно, преемник великого Кони. Ну, конечно, не при исполнении служебных обязанностей. — И снова повернулся ко мне: — Ну, если вы предпочли встрече со мной такую компанию, я вас не осуждаю.
Человек в наряде из белого мрамора сперва впился в меня пустыми лунками своих глаз, но, обнаружив на моем лице полное непонимание греческой скульптуры, потянул Глеба Степанова к своему столику.
— Все, все, — доверительно кивнул мне Степанов. — Мы не помешаем. У нас тоже дама.
Их дама, кажется, потяжелела еще больше. Спина ее стала просто пудовой.
До чего же ласковым ветерком снова повеяло от синей речки, высокого неба и Настиных глаз. И, когда постаревший внук деда Щукаря принес мороженое, я уже был влюблен и Настю, как в стрелки своих часов, которые уверенно пересекли одиннадцать, чтобы скоро наконец-то закончить этот день. Но пока я еще держался, настойчиво придвигая Насте полный бокал, который она, почему-то вздыхая, отодвигала.
— Что с вами, Настя, случилось? Какие заботы?
— Нет никаких, — встрепенувшись, почти виновато сказала она.
— А знаете, Настя, кто вы в таком наряде? Вы настоящая цыганка, честное слово. И не скучайте.
— А у меня и правда бабка была цыганкой. Самой настоящей, — подтвердила она серьезно.
— Не погадаете? — попытался я восстановить веселье.
— Вам? — она вскинула брови.
— Да, что на сердце, что под сердцем…
— А позолотить ручку? — И, засмеявшись, она отставила вазочку с мороженым, а я протянул ей ладонь.
— Это смотря что вы мне нагадаете, Настя.
— А что вам суждено… Одну правду…
Пока, склонившись, она водила пальцем по моей руке и чересчур усердно сжимала губы, я заметил, что вокруг столика Глеба Степанова суетились сразу два официанта, а человек из камня пытался всучить барышне целый фужер коньяка, но та неумолимо не замечала его заботы. Во мне проснулся угрюмый исследователь: я пытался понять, отчего именно черная кружевная спина казалась чугунной и безнадежно унылой. Что за странность, в самом деле? Плечи были даже не по-современному узки, женственны, и талия, может быть, даже завидная, и шея как шея…
— Линия жизни долгая, — наконец объявила Настя и проницательно посмотрела мне в лицо. Потом взялась разглядывать какую-то другую, неимоверно запутанную колею моей жизни.
— А вам еще не надоело здесь? — спросил я, ощущая, как по мне расползалась сонливость, родничком разливавшаяся по жилам руки, лежавшей в центре бурого пятна. Мне почему-то вдруг захотелось, чтобы эта барышня-пуд повернулась и посмотрела в нашу сторону.