Я чувствовал на себе его пристальный взгляд. Мы уже стояли и вестибюле.
— Нет, мы не разговаривали о вас. Только о вашем отце, — ответил я. — А в Ростов я приехал по собственным делам.
— Не верю, не верю. А тогда почему я догадался, что вы сюда придете? — сделал он попытку засмеяться. — Значит, до вечера.
— Так вы не скажете, где найти Рагулина? — спросил я.
— Хмм… Вам срочно он нужен? — прищурившись, посмотрел на меня Степанов. — К сожалению, маленькое происшествие, — проговорил он медленно, — хотя ничего страшного. — И он погладил подбородок, глядя в пол. — Я думаю, что завтра все уже будет в порядке.
— А что случилось? С ним что-то случилось?
Я ждал. И тут наконец он открыл мне правду, вынужденный это сделать. Тут он объяснил, зачем таскал меня по этому коридору и юлил, запутывая словами. Он, Глеб Степанов, помявшись, распахнулся.
— Его нет в институте, — глухо и сожалея, произнес он. — Погорячились во время прений. Он слово, я слово… И что-то у него с сердцем. Но ничего страшного. Там уже человек десять из института к нему поехали…
Я, кажется, сдержался, только спросил адрес больницы, хотя его лица уже не видел. Выскочил на улицу, и какая-то машина взяла меня.
Вот, значит, что таил в себе этот день. Костя собирал утром свои бумаги, выводил Тима, поднимался по той крутой лестнице, читал в институте свой доклад, а Глеб Степанов, осклабившись, перебивал его…. Это, наверное, был длинный, покрытый зеленым сукном и заваленный блокнотами стол, по обеим сторонам которого блестели лысины, очки, высокие лбы, опушенные глаза. Неуязвимый и сильный тем, что ему наплевать на весь божий свет, Глеб Степанов разглагольствовал примерно так, как со мной в коридоре, а Нас Не Трогай, откинувшись на спинку стула, сидел неподвижно. Сидел и смотрел на Глеба. Руки его вздрагивали, пальцы теребили тесемки папки, той самой, которую он вчера перекладывал с места на место, а прищуренные глаза уже остановились и лицо делалось отрешенным. Он исчезал, растворялся, как это умел делать на войне, становился воздухом, для которого уже не страшны никакие удары. Сейчас он опустит голову, наклонит ее и всей рукой от плеча до кисти вытрет с лица капли пота. И после этого мины не будет. И вот он уже начал свой жест, уже приподнял плечо, но… в первый раз этот чудесный, этот поразительный механизм жизни отказал, не сработал.
Очутившись за больничной оградой, я нашел нужное здание, нужный кабинет и пробился туда. За столом сидел чисто выбритый молодой человек с веселыми глазами, в халате, который, наверное, был накрахмален. Он говорил со мной в той новой, недавно появившейся манере, которую, пожалуй, можно назвать интимной деловитостью. Он сказал мне, что все будет в порядке, но что это счастливый случай, потому что все решили минуты, и позволил пройти к Косте.
Каталка, на которой лежал Костя, еще стояла в коридоре. Увидев меня, он приподнял руку и взглянул со спокойным вниманием, ожидая, когда я совсем приближусь к нему. Я сделал жест, показав, что ему лучше молчать. Но он даже попытался улыбнуться. Его лицо было землистым. И мне показалось, голова была повернута неестественно.
— Ты родился в рубашке, — улыбнулся я ему. — Недельки две проваляешься.
— Ничего, — хрипло прошептал он. — Меня еще долго не возьмет. Я знаю. Мы живучие, Витя.
— Не возьмет, — подтвердил я. — Не возьмет, Костя.
Он прикрыл глаза и несколько секунд молчал. Потом отвернулся от меня, — видимо, так ему было легче смотреть вверх, — и произнес:
— Вынь у меня вот здесь, в кармане, ключи. Живи у меня. Скоро мои приедут.
— Спасибо, — ответил я. — У тебя голова хорошо лежит?
— Хорошо. Так и не поговорили вчера с тобой, Витя… А знаешь, что в моей жизни было самым главным, решающим? Я однажды понял, что мне нужно… нет, не образование… интеллигентность. Вот это… С этого…
— Понимаю, — кивнул я. — Но только ты уж брось подводить итоги.
И опять он помолчал. Ему было трудно говорить. Наконец снова повернул ко мне голову:
— Я хотел тебе сказать… Поезжай, Витя, в Темрюк. Это надо. Поживи там. Все узнаешь… Писатель у нас — это много, Витя… В России всегда писатель был нужен людям. — И снова он отвернулся от меня и посмотрел вверх. — Помоги старику. — Потом, помолчав, добавил: — Лекарство ему отвези. У меня на столе. В шкатулке. Мне рыбаки привезли из Южной Америки. — И остальное договорил с закрытыми глазами: — Да, Тима… Тима отдай соседям, если поедешь… Ниже этажом, как моя квартира. Ну, иди. Передай, чтобы моим ничего не сообщали. Пусть отдыхают… Иди, Витя. Увидимся… Иди… Меня тут не забудут… Помоги нашему старику…