Инспекция рыбоохраны помещалась в одноэтажном, стоявшем на отшибе доме, по соседству с Кубанью. Какой-то единственный зевавший у телефона в полупустой неподметенной комнате широкоплечий краснолицый человек, сидевший под приколотой к стене фотографией в черной траурной рамке, сказал мне, со странным интересом разглядывая мои ноги, что Степанов утром «убыл» на дежурство к Ордынке и вернется, может, к ночи, а может, завтра.
— К Ордынке? — опросил я, услышав знакомое название.
Губы и брови его почему-то дергались. Я посмотрел вниз и понял, что мои ноги тут ни при чем, а наблюдает он за кошкой, которая пыталась сорвать подвешенную для нее на веревке рыбку. Кошка подпрыгивала, дотрагивалась до рыбки лапой, но безуспешно. Игра для нее была придумана изнурительная.
— А вам чего, по какому делу? — Докурив папиросу, он подумал и швырнул ее в угол. Наклонил голову с лысиной и зевнул, продолжая следить за кошкой. — Были задержаны? Штраф платить не хотите? Или у вас лодку изъяли?
Ветерок издевательски покачивал распахнутую раму, к которой была привязана бечевка, и серебристая приманка дразняще передвигалась по воздуху. Кошка сделала еще одну изящную попытку.
Я узнал, что Ордынка — это рыбацкий поселок, что до него можно добраться по лиманам или на попутной машине. Пожалуй, не было никакого смысла без всякого дела сидеть в Темрюке, глотать пыль на улицах, и я решил, что пойду прямо сейчас, а какая-нибудь машина догонит меня, и таким образом разыщу сразу Степанова и того Прохора, который знает, как найти Настю, а заодно увижу лиманы. Это уже дело.
— Это Назаров? — спросил я, показав на портрет и уже собираясь уйти, потому что ответа не последовало.
— А на вас что, Назаров акт составлял? — точно проснувшись, спросил дежурный. — Следующий раз не будете браконьерить. Вишь, понимаешь, сперва ловят в мутной воде… А человека убили. Брысь! — прикрикнул он на кошку. — А Степанов зачем? Защитничка нашли?
Я объяснил ему, что слышал о Назарове в Ростове.
— Где? В Ростове? — Его глаза забегали от меня к телефону, в руке появился носовой платок. — А вы не из Москвы? Тут из райкома звонили, что едет корреспондент.
— Нет, я от Рагулина. А вообще из Ленинграда, — ответил я.
Взглянув на меня, протерев лысину, он показал на стул:
— Садитесь. Придет наша лодка с мотором, и мы вас добросим в Ордынку… Да, дела у нас… Двое пацанов осталось… Две недели как убили, а кто убил — неизвестно… Следствие тянется… Следователь молодой… А как там Константин Федорович? Давненько что-то не приезжал.
Фотография изображала человека лет сорока, стоявшего на фоне высокого камыша и старавшегося улыбаться. Такие снимки попадаются в районных газетах. Правая рука браво лежала на пристегнутой к ремню кобуре, словно он только что вложил туда пистолет. Но глаза были умные, недоуменные, даже укоряющие. Тот, кто снимал его, наверное, приказывал: «Улыбайтесь! Улыбайтесь!» А Назаров, похоже, отговаривался: «А зачем меня-то?» И улыбка не выходила. День, кажется, был пасмурный. Ветер растрепал его редкие светлые волосы. Ворот рубахи расстегнут…
— Вот именно сказать, что как раз его возле Ордынки, — шумно вздохнул дежурный, встал, отвязал рыбку и бросил кошке: — На!.. Место, знаете, глухое. Служба ведь тут ох… опасная. — И, поглядывая на меня уже совсем приветливо, он опять кругами поводил платком по лысине. — А в Ленинграде как погодка?
— Ничего, — сказал я, старясь разгадать улыбку Назарова. Такие виновато-растерянные лица бывают у очень стеснительных людей.