— Все равно выпьете, — сказал я.
— Да, выпью, — согласился он, глотнул рюмку, схватил лимон и быстро захрустел. — Выпью, чтобы не создавать напряжения. Ну, а вы-то сами, Виктор Сергеевич, отец, когда работали в школе, разве не изображали? Не делали видимость, что вам нравятся педсоветы, программы, здороваться с директором? А? Но грубая сила вас победила. Это вам кажется, что вы ушли, хлопнув дверью. А вас же элементарно выпихнули.
И снова не он, а кто-то в нем хрюкнул на меня.
— Откуда вы все это знаете? — спросил я. — Впрочем, ладно. Значит, геологических?
— Да, — кивнул он, вдруг необыкновенно воодушевившись. — И я вам это докажу, докажу. Я докажу вам это на ваших личных примерах, отец. Да, да, личных.
— А иначе, вы уж простите, я вас отсюда не выпущу, — сказал я, представляя, какой этюд разыграет мне завтра Оля за эту дрянь.
Он быстро, кротко и беззащитно взглянул на меня и пожал плечами:
— Я врач, Виктор Сергеевич. И я не боюсь людей, обладающих здравой логикой. Извините меня, конечно. — И его глаза за очками мягко блеснули. — Так о чем мы говорили?
— Ну, так насчет геологии, — сказал я, закуривая.
— «Ронсон»? — вздохнул он, взяв со стола зажигалку. — Подарок жены?
— Да, «Ронсон». Подарок.
— Вижу, вижу, что настоящий «Ронсон», — привычно выщелкнул он огонек и тихо засмеялся чему-то своему. — Вот это и есть наша ценность, с помощью которой можно выжить, пустить пыль в глаза, создать видимость… А мораль, честь, совесть… Да, Виктор Сергеевич, в наше время выживает тот, у кого нет ни прошлого, ни традиций, никаких обязательств и кто не скрывает этого. Понимаете, не скрывает, чтобы другие знали и боялись. Вот парадокс!.. Время всеобщей девальвации… Скажите мне как врачу, а вас не раздражает современная городская улица, набитая машинами, чадом, трамваями, криками, свистками, скрежетом, людьми? Вот этот новый ритм? Вас не тянет куда-нибудь к русской печке, к стареньким милым паровозам, к столу, за которым сидят восемь или дюжина ваших накрахмаленных детей? Вы не потому перебрались под эти сосны? — И он взглянул на меня действительно глазами врача, изучающими и внимательными. — Не потому? Вы любите Чехова?..
Я молчал, захваченный врасплох его, надо признаться, в общем-то любопытной мыслью.
— Выслушайте меня, отец, — сказал он тихо и терпеливо. — Выслушайте, а самое главное — поймите меня. Вы сформировались когда-то в прошлом, на войне или даже еще раньше. Ритм жизни, ощущений, понятий был задан вам тем временем, когда люди еще дивились автомобилям. И вдруг такая разница скоростей. Адские перегрузки! Нехватка кислорода! Обнаженность грубой силы. Трагично, но… вы пересекли барьер уже сформировавшимся человеком. Мы еще мало об этом думаем, не исследуем подобных людей.
— Вы, очевидно, не олух, — сказал я ему. — Но подлец.
— Нет, нет, — мягко засмеялся он. — Это все существующая между нами разница ритмов. И только. Грустная разница. Но посудите сами. Ну вот история с вашей оставшейся вам от родителей комнатой в Ленинграде. Но ведь это лишь человек прежнего склада мог поступить так инфантильно. Не обменял, не продал, а из-за сущей лирики оставил превосходную комнату в центре города. Взял и бросил. Архаизм?
Да, кажется, Оля добросовестно исповедалась этому своему духовнику.
— Или, скажем, другое, — мягко улыбаясь, продолжал он. — Ну, вот вы, например, настолько не терпели своего директора в школе, что даже оставили там свою трудовую книжку. Но ведь это всё эмоции человека, у которого есть имение. А современный служащий должен спрятать гордость в карман, стараться, чтоб от него не пахло, и думать о пенсии. Так же? Не думайте, что я упрощаю и отбрасываю вашу наследственность. Ну, буйную кровь вашего деда, что ли, но… Человеческая гордость связана с материальной независимостью. Нужен чек на миллион. Тогда, пожалуй.
— И что же еще вы знаете обо мне? — Я понял, что продан весь, целиком, и мне вдруг стало спокойно, почти весело, почти отчаянно.
— Знаю, — засмеялся он, однако не с превосходством, а скорее прощая меня. — Ну, а то, отец, что вы молитесь до сих пор на какую-то вашу первую любовь? Женщину погибшую и несуществующую. В том-то и дело, что несуществующую. Мертвую душу. — И он укоризненно покачал головой. — Опять ведь это еще от Гоголя.