— Вози, — махнул рукой Прохор. — Пока кирпичи вози. — И не чиркнул спичку, а с размаху высек из нее огонь, ударив по коробку. — Или мне… Ты мне правду скажи… Мне!.. Зачем по лиманам ездил? Я ж тебя в тот раз чуть не нагнал. Ты правду скажи, а я тебя за эту правду прибью, если так… Или рыбой на лимане торгуешь? Для того там прячешься?
— И мотор с лодки! — крикнул Симохин. — Мотор это ведь ты у меня снял? Я вчера весь день людей спрашивал, а потом понял: еще-то кому? А дальше что выкинешь? Совсем озверел?
Прохор медленно поднял лицо, посмотрел на него, мне показалось, налился ненавистью, беззвучно опустил кулак на стол и метнул в Симохина как будто железом:
— Вот и сиди тут. Никуда с глаз не уйдешь, — прохрипел он, вдавливая руку в грудь, преодолевая подступивший от первой же затяжки кашель. — Не выпущу! — бухающе вырвалось у него из горла. — В холодильнике сиди! — Швырнул папиросу на пол и откинул ногой. — На цепи, как собака, сиди, пока за тобой не придут! — И мне вдруг послышался в его голосе всхлип, глубокий, едва не сорвавшийся.
Ветер опять шевельнул сеть.
— Уйду!.. Хоть сейчас! Да тебя жалко. А захочу, так держи, — дразняще, вызывающе неожиданно засмеялся Симохин. — Бери ты себе мотор. И на веслах уйду! А за камышом — ищи! Что? Ну, что сделаешь? Боялся бы я тебя! — Он сдвинул свою кепку еще дальше. — Ничего ведь не сделаешь. Я тебе не Назаров, чтобы ты на меня кулаками махал. Сам зачем на лимане сидел?
— Ну, попробуй, — не глядя на него, с мрачной ленью ответил Прохор. — Мне тюрьмы не бояться. Лиманам конец, и я, считай, дожил. Старый уже. Я тут и… — Трудный, надрывный кашель совсем забил его голос. Наконец, ладонью вытерев губы, отдышавшись, он повернулся, посмотрел на графин. — Да за тебя и отвечать-то не надо. За тебя-то? Пользы-то! Инженер ты, что ли! Ни кола, ни двора, а все туда же. Вот тебя с рыбокомбината, из Темрюка, сюда и повысили, — усмехнувшись, сказал, отодвигая графин. — И то справка-то за девять классов, может, фальшивая. Ну, чего в тебе? — махнул он рукой и сморщился. — Вот лиманы кончатся, в Ордынке дома заколотят… Да чего с тобой говорить, — сплюнул он. — Дерьмо в городе возить будешь. И то… А спать в крапиве… Только тут в рубашках этих и ходишь. А все на рыбе. Назаров-то на тебя, видно, недаром писал. — Папирос в пачке, наверное, больше не было, и он поднял ту, что бросил. — Ну, пробуй. Сам знаешь: поймаю — точка! — Папироса разорвалась, пока он разминал ее, и опять полетела на пол. — Бригада выехала, а я тут сидеть буду. — И он опустил голову, словно заснул. Руки неподвижно легли на колени. — А ты верь… в кирпичи верь.
Потом я увидел, как Симохин поднял руки, как будто потянул, рванул паутину и вдруг оказался на середине комнаты.
— И кирпичи у тебя виноваты? Я, что ли, твои лиманы сожрал? Чего тебе надо? Чего тебе от меня надо?
Прохор так и сидел, свесив голову, только стал как будто еще тяжелее.
— Ты за что?..
Медленно разогнувшись, Прохор вздохнул и уставился на Симохина, но как будто слепо, невидяще, размышляя о чем-то своем. Губы задвигались с пьяным непослушанием, с искривленной усмешкой.
— А на меня похожий. За то, — медленно выдавил он. — Вот я тебе потому цену и знаю. До копеечки. И что с тобой будет. Меня видишь? Понял? И ты свою благодарность за кирпичи получишь. На этих днях наградят. — И он скривился еще больше, но в голосе злости не было, скорее тоска. — А дома на Ордынке еще мой дед ставил. А после войны я ставил. Тоже верил. И Румбу… ее не трогай. Все тут правильно. Узнаешь что почем, и ты к Румбе придешь. — Эти последние слова он произнес твердо, мрачно, как приговор. — И ты придешь…
Симохин, очевидно, не понял его. Секунду-другую смотрел на Прохора, как бы вглядываясь.
— Так сам-то чего в городе не остался? Сидел бы, лузгал телевизор. — И тут какая-то мысль будто остановила его. — Или ты меня за свою жизнь прибить хочешь? Потому и говоришь, что похож? Потому?
— Ну, а ты строй, строй, — отмахнулся Прохор. — А Бугровский тебе все объяснит…
Симохин шагнул вперед, хотел еще что-то сказать, повернулся и тут увидел, что я смотрю на него. Застыл, а потом спокойно, точно мы с ним были давно знакомы, протянул мне руку:
— Симохин. Начальник пункта…
Кажется, я кивнул ему. Но и он, и Прохор почему-то пропали, словно весь этот разговор действительно померещился мне и ничего этого не было.