Каким-то образом я едва не натолкнулся на него.
— Или теперь уже не пойдете ко мне? А мне вот так, — провел он рукой по горлу, — поговорить с вами за жизнь надо. Немного уже до дома осталось. Так похож?
Я не понимал, что все это значит. Был ли это неизвестно зачем прорепетированный передо мной спектакль, или все это он выпалил неожиданно для самого себя, мучимый какими-то сомнениями и действительно загнанный здесь, запутавшийся, как в паутине, и я совершенно случайно попал ему под руку. Лишь сейчас я заметил, что мы сошли с тропинки и стояли неподалеку от самосвала.
— Почему же подозрительного? — спросил я, глядя на тот пикап, уже подкативший к холодильнику.
— Хм! — мрачно усмехнулся он. — А у нас тут, знаете, инспектор был один, Степанов такой. Так он в прокуратуре так и заявил на меня, что я подозрительный. А ведь им сажать-то кого-то надо. А я, согласно этому Степанову, подозрительный. Аргумент? А еще один был — Назаров, которого убили, слышали, конечно? Этот на меня акты писал за немерную рыбу. Аргументы?
Кажется, теперь я уже не мог сказать Симохину, что мне завтра обязательно нужно попасть в Темрюк на похороны Степанова, с таким ожесточением произнес он эту фамилию.
— А ведь брючки-то эти надо купить. И рубашку. Да и купить-то!.. Сами знаете, деньги — бумажки печатные, если в магазине пусто. Для сберкнижки годятся. Брючки у нас еще достать надо, — хлопнул он себя по колену. — Тут занятие двойное: и заработай, и достань. А я это умею. Мне привезут. И с начальством разговаривать умею. Скатерть-самобранку — и по рукам. Это я только для виду чокнутый. Легче жить, меньше спросу. Соображаю, что к чему? Видите? — показал он. — Вон какой кирпич! Тепленький. А знаете зачем? Холодильник хочу строить новый вместо этого.
— Как холодильник? — удивился я. — Здесь?
Он кивнул, взял меня за локоть и потянул к самосвалу. Старики, возводившие новый штабель, и шофер перестали работать и смотрели на нас, предупредительно улыбаясь.
— А ведь, правда, хороший кирпич! Вон уже сколько! И тоже за взятку! Идите, идите сюда! — крикнул он мне и, кажется, сам не замечая того, что делает, вынул из кармана платок, поставил сперва одну, потом вторую ногу на стопку кирпича и вытер свои босоножки. — И построю холодильник. И вот именно в Ордынке! Хотите, поспорим? Все равно я выиграю! — и вдруг рассмеялся громко и весело. — Ну, пошли, пошли! Накинулся на незнакомого человека! Характер у меня такой, вы уж извините. Слишком уж я верю людям. Вот и лезу ко всем. Понимаете, убежден, что стоит мне полслова, и меня поймут. Я вам еще больше скажу: у меня в голове дурь, понимаете, как будто каждый человек и про Ордынку знает, и про меня, и про все мои болячки. Вот я и наваливаюсь с ходу, как на брата родного. И горю синим огнем! Я и Степанову верил, и Назаров, считал, поймет. А вообще-то мне с вами поговорить совсем про другое надо. Плевать, что меня этот Степанов подозревал. Да у меня связей — ох!.. Пусть только тронет… А мне с вами про жизнь, про жизнь вечерочка бы три. Вот так примерно, — опять провел он рукой по горлу. — Хоть и верно ружье бери. Да! — перебил он себя, вспомнив. — Ведь у вас же две просьбы. Давайте сперва ваши две просьбы. Давайте. А то мы уже и пришли, — показал он на дощатый, заброшенный, кажется, еще больше, чем все остальные, дом с осевшей местами дырявой крышей и как будто совсем нежилой.
Получалось нескладно. Он строил какие-то планы, рассчитывая просидеть со мной несколько вечеров, рассказать о каком-то проекте, а я должен был сказать ему, что мне надо в Темрюк, и, возможно, сейчас же. Вдобавок он и посматривал на меня уже с открытой и даже виноватой улыбкой. Что-то по-детски смущенное было в этой его улыбке. И теперь он даже приотстал и вежливо шел чуть сзади. Значит, у него были стычки не только с Назаровым, но и со Степановым, который что-то будто наговорил про него в прокуратуре… Все люди здесь были крепко связаны друг с другом этими лиманами, рыбой…