Мне почему-то вдруг захотелось, чтобы за этим столом оказался Костя. Наверное, эти два человека быстро нашли бы между собой общий язык и решили бы какое-нибудь дело. Что-то в них было одинаковое, если, конечно, верить Симохину и убежденность его искренняя. Я протянул ему сигареты.
— Да ведь я и оправдываться не намерен, как меня ни называй, — усмехнулся он, прикурив. — Не намерен…
— Скажите, а как, по-вашему, — спросил я, — а почему именно Назарова? Как вы сами считаете? Или это случайность? Понимаете? В инспекции же, наверное, много людей.
— Много. Но тут-то были закреплены Назаров и Степанов, — сказал он. — Вот к этим лиманам. Их участок.
— А вы не можете рассказать, что это были за люди? Для меня это важно. Вы же, наверное, их хорошо знали.
Он задумался. Я отставил тарелки и закурил тоже.
— Понимаю, понимаю… Да ведь вот какая судьба, — усмехнулся он. — Назарова убили, а Степанов-то позавчера умер. О мертвых что говорить плохо? Не полагается вроде бы по-христиански. Но, если вам нужно… Может, Назарова и специально, хотя фактов у меня нету. Тут дело с Назаровым такое… Как бы мне объективно, чтобы вас не запутать?.. Его могли за характер. Он вроде как бы всех в тюрьме считал, а себя надзирателем, — наконец нашелся он. — Или нет: все у него как бы крепостные на его собственном лимане. И все только и делают, что воруют. Ну, а Степанов поумней был, помягче… Степанов рассуждать умел. Про лиманы, про моря, про людей. Он вроде философ был… Его убить не могли. Кого это еще там? — повернулся он, не договорив.
В доме раздался какой-то скрип, возникло движение, послышались шаги, в дверь точно поцарапались, и под самой притолокой в комнату просунулась нечесаная, пугливо лупающая водянистыми глазами голова шофера Кириллова.
— Чего? — недовольно спросил Симохин. — Чего у тебя? Ну?
— Я вот, к товарищу мне, Роберт Иванович, — лениво протянул Кириллов, уставясь на меня, и, согнувшись, ввалился в комнату.
Ведь вот бывают необъяснимые вещи. Увидев этого неожиданно появившегося человека, услышав его вялые, растянутые слова, я каким-то образом сразу же почувствовал тревогу. Он только заглянул, и я тут же подумал: «Ко мне…» — и словно завороженный смотрел на прыгавшую в его губах тяжелую мокрую папиросу. Наверное, это было потому, что весь день я ощущал на себе чью-то пристальность, настороженность, и невольно, не отдавая себе отчета, каждую минуту ждал, чем же это кончится, и до сих пор не мог расслабиться.
— Чего, Кириллов? Чего к товарищу? — спросил Симохин. — Чего это у тебя?