На руке у Кириллова, свисая рукавом, болталась моя куртка, я тут же узнал ее, а за спиной, перекинутый через плечо, возвышался горбом круглый, туго набитый и довольно большой мешок.
— Тут Прохор дом закрыл, велел товарищу шмутки передать. Вот, — бросив куртку на мотоцикл и тяжело опустив мешок на пол, он вздохнул, быстро оглядел стол и рукой вытер с лица пот. — Ух и жарко… Пить охота… Два места. Можно идти?
Я смотрел на него, стараясь понять, что означает этот мешок.
— Так мне идти? — косясь на стол и на ведро с бутылками, несчастно повторил он и вздохнул еще раз.
Я покачал головой и почему-то засмеялся:
— Нет. Куртка моя, а этого мешка я не знаю, первый раз вижу. У меня был рюкзак. Самый обыкновенный дорожный рюкзак, — сказал я, лишь сейчас заметив, что этот мешок был такого же цвета, как мой рюкзак. — Никакого мешка у меня не было, — добавил я, вставая, убеждаясь, что это и был мой, да, мой собственный рюкзак, но только неизвестно почему такой круглый.
— Не ваши вещи? — спросил Симохин.
— Так это что же, Роберт Иванович? — ни с того, ни с сего шумно взорвался шофер. — Совсем уже нас за людей не считают? Мне дали, а я что? Что было, то я на себе и притаранил. Как взял, так и принес. Мне Прохор сказал: «Товарищу, может, уезжать надо, отнеси». Да со мной всю-то дорогу люди шли. Никакого рюкзака не было. Два места. Или уперли у вас чего? — И, раздраженно взглянув на меня, он шагнул к столу, сел на мой табурет, нервно схватил бутылку с коньяком, налил рюмку и махом выпил. — Да я людей позову, пусть скажут: дотрагивался я до чего? Уперли, да? Уперли?
Он выскочил, болтаясь на полусогнутых ногах, и тут же вернулся. За ним, покашливая, бочком, вошли два старика, встали у стены, ничего не говоря, как бы собираясь наблюдать.
— Вот от самого Прохора шли! — выкрикнул Кириллов. — К вам, чтоб магазин Румба открыла. Вот пусть скажут: брал я чего? Курей смешить! Какой-то еще рюкзак. А это чего? Не рюкзак?
— Рюкзак, — сказал я, не успевая опомниться, не зная, кому именно и что я должен отвечать, и уже понимая, что происходит что-то серьезное.
— Так мешок-то ваш, значит? — посмотрел на меня Симохин. — Ваш все же? Все в порядке?
— Мой, — подтвердил я, как во сне. — Рюкзак мой, но…
— Да чтоб тут, на Ордынке, чего-либо, Роберт Иванович. Тут пропало? — перебил меня Кириллов. — Да чтоб тут… Я такого не видел, Роберт Иванович. Да тут завсегда хлеб-соль, заходи и бери. Народ-то какой драгоценный. Народ-то старинный. Рубашку последнюю — на! На! Я так говорю, Роберт Иванович? Я правильно говорю? — Он потянулся к ведру, вынул бутылку и стал открывать пробку зубами. — Чтоб тут пропало…
— Подождите. Дайте мне сказать, что у меня ничего не пропало!
Меня начало захлестывать от этой пока не совсем понятной мне истории. К тому же меня все больше бесила наглость этого шофера, откровенно распалявшего себя, пользовавшегося моментом, чтобы выдуть коньяк и лишь ради этого, кажется, разыгрывавшего здесь обиду. А кроме того, меня сковывало присутствие здесь стариков, явно ничего не понимавших, но посматривавших на меня с какой-то терпеливой снисходительной жалостью, привыкших, очевидно, ко всему. Откуда-то появился еще и третий, тот самый с вытатуированной красавицей на груди, веселенький и бессмысленно улыбавшийся. «Чего тут, сынки? Чего не поделили, сынки?» — время от времени повторял он, стоя в дверях.
— Рюкзак мой, — как можно тверже сказал я. — Но он был пустой. А этот…
— Ну, Роберт Иванович, чудеса! — выкрикнул шофер, отрываясь от бутылки. — Полет на Луну! — и налил себе рюмку. — Ну, дела!
Симохин молчал, переводя глаза с мешка на меня, потом на Кириллова, и постепенно мрачнел.
— Понимаете, мой рюкзак был почти пустой, а в этом что-то есть, — сказал я ему.
— Чего?! А рыба! — воскликнул Кириллов. — Рыба! Я по запаху почуял, когда нес. И по спине-то слышно, что рыбины трутся. И вон батя Петро тоже рукой щупал, что рыба у вас. Так, батя Петро? А теперь человек от своего отказывается. Моя она, значит? Моя? Вот оно, как нас, дурачков, ловят, Роберт Иванович. Ладно свидетели тут оказались. Мне как Прохор дал, я так и принес. Так чего же это такое из нас сделать хотят, люди добрые? Не его рыба?! Или еще статью навесить надо? Совсем затравить? — И он приложился к бутылке.
— Какая рыба? — спросил я, зачем-то отреагировав на его усмешку, теряя себя. — Рюкзак мой, но никакой рыбы там не было.
Глаза Симохина стали совсем узкими.
— Ну, так и шо? Шо, если рыба, сынок? — вставил старый моряк. — От рыбы женка любить будет… За свои гроши чего же не купить? Были бы гроши. Не ворованная же, сынок. Так и хорошо, если рыба. Вези себе.