— И я скажу, — добродушно отозвался еще один старик. — А где ты ее теперь? Достань-ка, найди по нонешним временам рыбу. Попробуй-ка! Заплатишь! Не то что до войны.
Я подошел к рюкзаку и, сам не зная зачем и что хочу доказать, развязал его. Рванул веревку, распутал и посмотрел. До самого верха, аккуратно сложенные рядами, лежали тесно, как в банке, вяленые рыбцы. Рюкзак был буквально набит ими. Во мне разлилась апатия. Что теперь можно доказать? Устраивать разбирательство? Вот и пойман…
— Ну, а я что?! — Кириллов уже стоял за моей спиной, чуть ли не положив свою длинную шею мне на плечо. — Я ведь сразу почуял, Роберт Иванович, что рыбец тут! Закусоном пахнет! А то — уперли! Да от нас-то чего прятаться? Мы-то проколов не делаем. У нас так: что в кузове, то твое. Даже голова разболелась. — И он отпил еще из бутылки. — Во нервы стали…
Я разогнулся, рюкзак повалился набок, и несколько крупных толстых рыб выскользнуло на пол, сунувшись мне под ноги. Старики переглянулись, закашляли. Я смотрел на Симохина и чувствовал, что краснею под его узким колючим взглядом. Но и теперь это происходило как будто не со мной. Странный покой сошел на меня. Зачем я в этой Ордынке? Что мне здесь нужно? И почему должен это терпеть и оправдываться?
Симохин встал, собрал с пола рыбу и сунул в рюкзак.
— Да не моя это рыба, — рассмеялся я. — Не покупал я никакой рыбы, и откуда она в рюкзаке — не знаю. Может быть, он вам объяснит, — показал я на шофера. — А я не могу. Я не знаю, черт возьми.
Старики снисходительно улыбались, поглядывая на меня.
— Я? — оторвался от бутылки Кириллов. — Да вы что нас, товарищ, глупей паровоза считаете? Вы зачем мировую проблему делаете? Это я, значит, вам туда подсуропил? Во как! По новой вираж! Или Прохор вам, может, по доброте? Ну, дела! Да гори оно все… Белым огнем гори…
Мне, наверное, следовало тут же уйти из этой комнаты, взять себя в руки и вернуться через час-другой. Но мне было стыдно перед Симохиным, и я не знал, что сделать и что сказать вразумительного. Не выдумаешь ситуации тупее. Не объяснять же, сколько у меня было денег, и не пересчитывать же перед всеми, и не оправдываться же в самом деле, что я, как ушел от Прохора, как оставил там свой пустой рюкзак, так больше туда не заходил. Кто же это сделал?
— А-а-а! Сама залетела! — заорал шофер. — Во, батя Петро, как теперь! Да вы понимаете, что если у вас карман денег, я у вас даже на сто грамм не возьму. Отрыжка будет. Изжога! А вот у бати Петро, если всего-то одна тарелка ухи, я с ним присяду. Уважу. Я хлебну лежки две. Я такой. Есть у меня совесть, Роберт Иванович? Чего оскорблять! — И он мигом опрокинул еще рюмку. — Да я честный налогоплательщик. Я алименты плачу, не скрываюсь. А ну, батя Петро, зови Прохора, раз рюкзак у него был. Может, Прохору девать рыбца некуда. Приведи. Выяснять будем. Толковище устраивать. Лбы сшибать.
— Да чего Прохор-то рехнулся, что ли? — недовольно отозвался старик. — Чего ходить, ноги мучить. Чего ему рыбец, лишний?
— Слышали? — крикнул шофер. — Да никому ваше тут не нужно.
Я молчал, пытаясь не сорваться и найти какой-то выход из этого неожиданного для меня положения.
— А вы чего же сразу не сказали, что вам вяленая нужна, а не свежая? — осторожно тронул меня за рукав стоявший у мотоцикла старик, днем рассказывавший мне о своей внучке, уехавшей в Симферополь. Я только сейчас узнал его. — Я бы вам и тараньки, и рыбца нашел, — добавил он мирно. — Недорого бы отдал по случаю.
Симохин сидел, сунув ноги под табурет, поджав губы, покачиваясь из стороны в сторону, безнадежно уставясь куда-то в завешенное газетами окно. Я заметил, что он стал вдруг похожим на свой портрет, висевший прямо у него за спиной. Кепка уже была на голове, скулы играли, лицо из углов. Портрет, значит, не выдуман. Нет, конечно, принесенный сюда, начиненный рыбцами мой рюкзак — это была не его работа. А чья? Чья?
— Мировая проблема, Роберт Иванович! Пленум собирать надо! — раскручивался Кириллов. — Ничейный рыбец нашелся! Во жизнь пошла. И прав никаких не надо. — Язык у него уже заплетался. — Без баранки можно!
Я перестал слушать его. Еще полчаса назад все было так просто: я знал, что завтра вернусь сюда, что, может быть, как-то сумею помочь Каме, и у меня была эта комната, где я мог жить какое-то время, не думая о будущем, и был Симохин, распахнувший передо мной душу, в которую теперь залетел ловко брошенный кем-то ком грязи. Кто мог это сделать и для чего? Неужели действительно Прохор, который таким вот образом довел свои разговоры до конца? Первая мысль — что он.