— А убивать, по-вашему, можно? — из темноты ответил он. — Или одни убивают, а я должен быть кисельной барышней?
— Так разве она убивала, что ли?
— А вот я, представьте себе, не знаю, — почти выкрикнул он, приблизив свое лицо, — зачем она вас посылала на место убийства? Высмотреть чего там? И каким таким способом рассчитывалась с вами или, извините, собиралась отплатить? Я вам по жизни, по сути говорю, а вы со мной по теории, — он круто повернул лодку из ерика. — Значит, ничего сейчас не скажете? Меня ведь не ваш облик интересует. Не ваш. А вы проявляете гонор, хотя ничего не знаете. Вот и защищай вас.
Я не ответил, он тоже замолчал, и до меня доносилось только его дыхание и поскрипывание уключин соседней лодки. Стало совсем черно, воды как будто не было, но камыш каким-то образом посветлел и был виден отчетливо, словно излучался. На всем пространстве ни единого звука.
— Ну ладно, сами разбираться будем, — вздохнул он. — Только смотрите, Галузо, чтоб вам потом стыдно не было за наши, так сказать, развлечения. Суд ведь и частные определения выносит. Знаете, конечно. А вы ведь не какой-нибудь шофер, которому все простить можно. Вот как этот Кириллов.
— Не стоит опережать события. Не надо, — ответил я ему.
Впереди небо странно розовело, точно от пожара.
— Хм! — усмехнулся он. — А вы когда же… Вы уезжать когда собираетесь отсюда, между прочим? Или это тоже ваша личная, неприкосновенная ваша жизнь?.. Вас Симохин обещал отправить?
— Утром, — сказал я. — Завтра.
— Так вот, Галузо, советую… Вы, конечно, считаете меня… Ну, это ваше личное дело, кем там вы меня считаете, но уезжайте имеете с нами. Сейчас. Будет лучше. Да, да. Не показывайте характер. Власть — она все равно сильнее вас. Верно? Место в машине найдется. В газике. Массы в Ордынке, сами понимаете, возбуждены. Обсуждают. Ну, ясно?.. Вот так. Симохина нет, а у вашей красавицы я взял подписку о невыезде. Поэтому, думаю, радости вам здесь от нее не предстоит. Опять же извините за правду.
— А почему подписку? — опросил я.
— Ну уж тут дело наше, служебное, — отрезал он. — Отчитываться вроде бы не обязаны. Вот к прокурору зайдете, он вам, может, на блюдечке скажет. Мы и вещи ваши уже в машину снесли. Там лежат. Очень, очень я вам советую, чтобы потом не было заявлений. Жалоб, так сказать. И мне спокойнее, говорю прямо. У вас ведь только рюкзак и пиджачок какой-то с молнией? Больше ведь ничего?
— Да, все, — ответил я.
— А что все же с этими, с рыбцами, у вас тут вышло? Казус вроде бы? — засмеялся он. — Прямо для учебников. А?
— Просто кто-то пошутил, — сказал я.
— Считаете? Вот какой вы добрый! Ну, допустим. А кто? А? Сами-то как думаете?.. А-а-а, понимаю: опять ваше личное дело. — Он сделал несколько сильных гребков. — Ну, мы их не трогали. Так они в вашем рюкзаке и находятся. Считайте на память об… Ну, вам лучше, конечно, знать об чем. Знакомых угостите. Рыбец-то, скажу вам, отборный.
— Нет, зачем же? Это не мои, — ответил я ему.
— Ну, ничего. Теперь все как за веревочку распутается, — удовлетворенно и твердо сказал он. — Ну, вроде прибыли. Рубль с полтиной по счетчику. Васильев!.. Жив?
Слева от причала, на берегу, горел большой костер, и возле него кружком и, кажется, молча сидели рыбаки, а справа в темноте чернел газик, на котором тут же, едва мы вышли, ослепительно вспыхнули фары, осветив лодки, воду, меня, Бугровского и прыгающего на причал милиционера. Не слышно было ни одного голоса. Ордынки как будто не существовало. Вглядевшись, пожалуй, можно было различить лишь смутные очертания холодильника. Белый пикап куда-то исчез. Дым от костра тянулся к лиману. В газике рыкнул мотор.
— Ну, чего, рыбачки? Спать надо! — крикнул милиционер, простучав каблуками по причалу.
Ему не ответили. Потом до меня донеслись приглушенные стонущие рыдания. Этот, уже бессильный, безутешный, страшный среди безмолвной ночи, подвывающий женский плач, казалось, усиливался, приближался. Комаров на этой Ордынке было как пуль на Миусе.
— Пойдемте к машине, — коротко, словно подстегивая самого себя, сказал Бугровский.
Фары мигнули, и жидкий свет рассеялся по земле, по нашим шагающим рядом ногам. Когда мы вышли из этой полосы, кто-то оказался передо мной и схватил меня за руку. Я увидел Каму, ее белое, вытянутое, удивительно узкое и словно не связанное с ней самой лицо, как будто нематериальное, как светящееся пятно, но с блестевшими от слез глазами и движущимся ртом. Она пыталась глотнуть и набрать в себя воздух, но не могла и мотала головой.
— Ой же… Ой… А я… Я-то на вас надеялась, Виктор Сергеевич. Я-то вам верила… Ой, спасибо вам… Как же вы мне помогли!.. Какой же вы добрый, хороший… А я теперь книжки… Вы книжки… Я…