Мне стало не по себе от того, что в ее глазах сверкала ненависть, а рука держала меня мягко, по-женски доверчиво.
— А ну, Мысливцева, отойди от машины! — прикрикнул на нее Бугровский.
— Пойдемте! Пойдемте! — вдруг яростно дернула она меня за руку. — В лодочке ночью покатаю. Чего там?! Для этого же сюда приехали. Поедем!.. А мне-то теперь нее равно. За ресторан с вами расплатиться надо. — И она снова рванула меня к себе. — Поехали! Тут шалашик один на лимане есть, Виктор Сергеевич! А больше вам ничего и не нужно. Шалашик есть! Ой же, какая вы дрянь, Виктор Сергеевич! Дерьмо! Ой, какая…
— Мысливцева! — подошел к нам Бугровский. — Допросишься.
— Ай, да пошел ты!.. Поедем, Виктор Сергеевич, в шалашик!.. Да я книжки теперь ни одной читать не буду. Вот, вот, что вы с людьми делаете! Теперь знаю, какие вы. Ничему, ничему не верю. Врете вы все! Брешете! За свою только шкуру, шкуру, шкуру… А люди вам… На людей нам…
— Я кому сказал, Мысливцева? — потащил ее за плечо Бугровский. — Васильев! А ну возьми ее! Вот сейчас посажу в машину, отвезу туда же. Поняла?
— Ты?! — расхохоталась она. — Ты-то посадишь в машину! Ты? Лопоухий?.. А вот это видал?.. А ну убери руку!.. Да у тебя нос не дорос, чтобы я с тобой рядом сидела. Захотел! — Она уже забыла обо мне и, повернувшись к Бугровскому, махала перед ним кулаком. — Да хоть сто у меня бери подписок, я сама не уеду! Сама!..
Еще одна фигура возникла из темноты. Это был старик моряк. Он встал перед Бугровским, заслонил Каму и обнял ее за плечи:
— Пойдем, дочка. Пойдем. Ну, что с ними…
— А мне сказали! — продолжала она кричать Бугровскому и точно пыталась дотянуться до него рукой. — Степанов! Это все Степанов наговорил. Он! Из-за него… На всех говорил, чтобы самому не сидеть. Степанов наговорил. Степанов… Он все!.. Он виноват…
— Вы едете, Галузо? — спросил Бугровский.
— Увози, увози его! — вырывалась Кама от старика. — А то еще комары зажрут. Так и надо этому Степанову, что подох. Бог, бог наказал. Подожди, вот я завтра позвоню куда надо… Подожди! Я еще посмотрю, где ты будешь работать. В какой прокуратуре. Шпильки лучше купи, уши закладывай. Он меня отвезет! Чихала я! Подписку! Да я сама не уеду. Сама! Я сама найду, кто убил! Сама найду… Все лиманы изъезжу, найду…
— Ну, что ты, дочка, с ними? — уговаривал ее старик. — Что им докажешь? Они ж работают. Им гроши за то платят.
— Пусть и меня берут. Ну, бери! Спалю их прокуратуру, и тюрьму спалю. Спалю-ю-ю! Ну, подожди, — неожиданно как будто успокоилась она. — Да я в Москве таких кобелей себе заведу, лопоухий… Подожди! Узнаешь! Поищешь правду, как я…
Она махнула рукой и пошла в темноту.
— А ты ври, ври! — повернувшись, крикнула мне. — Бреши людям. Пиши свои книги… Ой, что же они… что они сделали с ним… что они сделали?..
— Зачем же ты так, сынок? — встал передо мной моряк. — Ты зачем же старого человека плакать заставил? Чего он тебе сделал, бригадир наш? Он же тебе лед носил, на голову ставил, ходил за тобой у постели, а ты заарестовать его велел, фронтовика. Он же глаз свой отдал… По-человечески разве, сынок?
Я не сразу понял, о чем он говорил. Потом до меня дошел страшный смысл его слов. Рыбаки связывали арест Прохора и Симохина с моим приездом сюда, считали меня специально подосланным человеком. И это уже все…
— Или обидел тебя кто здесь, сынок? Ну, живи себе… Дай тебе бог счастья, сынок, живи… Поминать лихом не будем…
Я услышал, что газик уже трясся рядом, дверца была распахнута, и на моем плече лежала рука Бугровского, который сидел в машине.
— Лезьте! — крикнул он мне, наклоняясь.
Я увидел лежавший на железном полу свой раздутый рюкзак.
— Рыбца отдать надо, — сказал я ему.
— Ну высыпайте, — протянул он мне рюкзак. — Ну, на траву прямо.
— Да напрасно сорить будете, — засмеялся милиционер. — Оставьте себе. Не обедняют. У них-то этого добра хватает. А тут собаки сожрут.
Я доставал рыбцов и складывал на траву, в одно место. Бугровский вышел из машины и стоял рядом, ожидая. Потом нагнулся, взял несколько рыб и протянул шоферу. Снова нагнулся, поднял еще три штуки и дал милиционеру.
— Пожуй, Васильев, а то еще помрешь у меня с голоду. Всё? — спросил он меня.
Я откинул кресло, нагнулся и полез внутрь машины.
— Здравствуйте, — с приготовленным уважением сказал мне, повернув маленькую стриженую голову, шофер. — Очень за вас Борис Иванович беспокоился.
Бугровский устроился рядом с ним, вздохнул, привычно, решительно хлопнул дверцей и скомандовал: