Зимний январский Каир пестрел такими же яркими красками, как в любое другое время года. И даже больше: в желанной прохладе буйным цветом расцвели кустарники, а листья на вечнозеленых деревьях засверкали всеми оттенками изумруда. Величественные пальмы, стряхнув с себя осенний зной, радостно шелестели в высоте перистыми кронами в лучах нежаркого ласкового солнца. Впрочем, всю эту красоту можно было увидеть лишь в скверах, за палисадниками богатых вилл да на набережных Нила. Большую часть огромного города украшала лишь рекламные щиты и развешанное на балкончиках верхних этажей цветастое белье.
По шумным улицам в разных направлениях сновали толпы одетых по-зимнему прохожих. Плюс двенадцать градусов для Северной Африки это — не шутка! Пальто, плащи, куртки или скромные пиджачки поверх крестьянских галабий и накрученные на головы платки в виде тюрбанов — каждый спасался от холода в меру своего достатка.
На все голоса сигналили автомобили, дизельными выхлопами пыхтели автобусы, увешанные гроздьями, невесть как державшихся на подножках, пассажиров; c высоких ажурных минаретов кричали муэдзины, призывая правоверных на молитву; а в небе под редкими облаками лениво парили коршуны… Слава Богу, не „Фантомы“, подумал Полещук, с любопытством глазея по сторонам по пути в советское торгпредство.
— Мистер! — остановил его высокий египтянин в давно не стиранной галабийе. — Посмотри! — Он хитровато улыбнулся, показал Полещуку большой перстень желтого металла с прозрачным камнем, подошел к витрине магазина и чиркнул камнем по стеклу, на нем появилась черточка. — Алмаз! — сказал египтянин и с опаской оглянулся по сторонам. — Всего 70 фунтов! Бери!
После оживленной торговли сошлись на двух фунтах. Полещук сунул в карман перстень с „алмазом“ и направился дальше, отбиваясь от уличного торговца, пытавшегося всучить еще какую-то „драгоценность“.
— Надо же, вычислил во мне иностранца, — подумал Полещук. — По каким таким признакам? А перстенек интересный, тяжелый… Фальшивка, конечно, но камень действительно стекло царапает… Парням покажу — посмеемся: бриллиант за два фунта!
— Александр Николаевич, давайте говорить откровенно, — сказал Озеров. — Нам крайне нужен контакт с вашим Сафватом.
— А зачем? — спросил Полещук, осознавая идиотизм своего вопроса.
— Саша, там, в кругах военного руководства, и не только военного, идет непонятная возня, и мы должны знать о происходящем.
— Я могу узнать, кто это вы?
— Военная разведка, Саша!
— Значит, ваше торгпредство…
— Торгпредство никакого отношения к разведке не имеет, — сказал Озеров, поправил на носу свои модные очки и замолчал, видимо, не зная, что еще говорить.
— Крыша что ли?
— Считай, как хочешь…
— Курить-то можно, Валерий Геннадьевич?
— Кури, кури! — Озеров пододвинул пепельницу.
Полещук щелкнул зажигалкой, сделал пару глубоких затяжек и задумался. Ох, как ему не хотелось подписываться на это дело! — Понятно, зачем им нужен Сафват: у него замминистра военного — земеля и приятель…
— Значит, не Комитет? — спросил он, стараясь выпускать дым в сторону от некурящего Озерова.
— Нет, Саша, „двойка“ [2-е Главное управление Генштаба (ГРУ) — прим. авт. ], - ответил Озеров. — Кстати, может, по рюмочке? Коньяк, виски…?
— Коньяк, — не задумываясь, сказал Полещук и добавил:
— Может, это нагло с моей стороны, но я бы не отказался от чашечки кофе…
— Какие проблемы, Саша! — Озеров достал из сейфа бутылку армянского коньяка, две рюмки, мельком бросил взгляд на свой стол, на котором не было ни единой бумажки, закрыл сейф и вышел из кабинета.
Полещук закурил и стал разглядывать кабинет. Собственно, разглядывать там было нечего: совершенно безликое помещение, украшенное броским фирменным календарем торгпредства. Больше ничего не было, даже портрета генсека Брежнева. „Сейчас точно будет меня вербовать, — подумал Полещук. — Коньяк, кофе… Сафват…“ Ему стало немного не по себе, появилось желание хлебнуть коньяка. Прямо из горла, пока нет Озерова.