Отошли они далеко от дому и углубились в лесную глушь. Грустно было Крутолобову в этот день собирать грибы без Марьи Васильевны. Каждая тропинка лесная, каждый кустик и деревце, все вокруг напоминало о ней.
«Вот здесь Марья Васильевна любила отдыхать, — думал Крутолобов. — А вот там, на лужайке, она меня однажды назвала Понтием Пилатом…» Безрадостные мысли толпились у него в голове. Между тем подошел прапорщик Укусилов и задает странный вопрос:
— Помните ли вы еще Сусанина из оперы «Жизнь за царя»? Того, что поляков в лес завел?
Наморщил Крутолобов свой лоб, стал припоминать.
— Да вы не утруждайтесь, — сказал Укусилов. — Я сам вам его сейчас напомню. — И показывает лукошко с грибами.
— Бог мой! — поразился Крутолобов. — Да ведь это же все мухоморы. Выбросьте их поскорее долой. Ведь это же фактически самые ядовитые грибы.
А Укусилов стоит и посмеивается. И вдруг говорит:
— Ну-с, господин Дон Жуан, садитесь теперь на землю.
«Феноменально», — подумал Крутолобов и с удивлением посмотрел на говорившего.
— Садись! — внезапно закричал прапорщик Укусилов. — Садись, негодяй, а не то я тебя сам посажу!
Как березка, подрубленная дровосеком, рухнул Крутолобов на землю. Поставил перед ним Укусилов лукошко с грибами и говорит:
— А теперь поедай мухоморы!
Даже задохнулся Крутолобов от ужаса.
— Нет! О, нет! — воскликнул он. — Это фактически невозможно!
— Поедай! — заревел прапорщик, и глаза у него налились кровью.
Скушал тогда Крутолобов первый грибок и внезапно заплакал:
— Не было между нами ничего… Клянусь вам! Фактически ничего… Одни разговорчики…
А Укусилов ревел:
— Поедай мухоморы!
Скушал Крутолобов еще один гриб и совсем позеленел от страху.
— Господин прапорщик! — взмолился он. — Ваше благородие!
— Мухомор-ры! — заревел Укусилов. — Поедай, поедай мухомор-ры!
И съел Крутолобов все предназначенное ему судьбой лукошко…
Дальше история принимает неясные и расплывчатые формы. Одни уверяют (и в том числе профессорша Киргиз-Кайсацкая), что видели в тот памятный день Крутолобова, переползающего на четвереньках через дорогу. А студент Валентинов тот даже клянется, что встретил Крутолобова на главном шоссе и будто бы Крутолобов отскочил от него в сторону и закричал:
— Не подходите ко мне, я фактически буду стрелять!
Много еще подобных слухов носилось в русской колонии. Но одно достоверно для нас: Крутолобов исчез. Куда он исчез — неизвестно. И еще мы узнали недавно, что друзья безвременно исчезнувшего собираются выпустить в пражском издательстве книгу его стихов под названием «Струны души». И это, в сущности, все, что останется нам на память о бедном мечтателе Клементии Осиповиче Крутолобове. Да вот еще разве брюки со штрипками. Да связка служебных бумаг на столе в его жалкой комнате. И на стене у кушетки беленькая открытка с целующимися голубками и алым сердечком, пронзенным стрелой Амура.
Восемь моих невест
Три деревни — два села,
Восемь девок — один я,
Куда девки — туда я…
Если говорить правду, меня уже с юности влекло к семье. Еще в бытность мою гимназистом четвертого класса сделал я попытку выйти наконец из холостого состояния. Но увы — попытка не увенчалась успехом.
Помню, провожал я из гимназии Зою Перепелицыну — барышню хрупкую и изящную, в беленькой гимназической пелеринке.
— Зоя! — сказал я, схватив ее за руку. — Будьте моей женой!
А на следующий день отец, придя со службы, вызвал меня в свой кабинет.
— Разоблачайся, — сказал он деловым голосом. И снял со стены плетку.
Потом он стиснул мою голову между колен и отсчитал двадцать ударов. В душе моей был ад и смятение, но я не уронил ни одной слезинки.
«Грубый и бессердечный человек, — думал я, заглушая рыдания. — Сам женат, а другим не позволяет».
После этого случая сестры меня долго дразнили женихом.
— Жених пришел! — кричали они.
И старшая сестра Лиза патетически восклицала:
— Гряди, жених! Гряди, жених! — и заливалась смехом.
А я сжимал кулаки и думал:
«Брошу гимназию и женюсь. Назло им женюсь. И возьму в жены семидесятилетнюю старуху. Пускай отец упадет на колени и будет просить:
— Не женись, сын мой! Не губи свою молодость!
Я горько усмехнусь и скажу:
— Разрешите представить вам мою невесту, родившуюся в тысяча восемьсот пятьдесят шестом году.