Старик отступил, давая дорогу.
Мы прошли через низкий машинный зал, поднялись по ступенькам к стеклянной будочке в конце его.
– Входите. – Голос был мне знаком. В тесной комнатке – судя по оборудованию, пультовой – на табуретке сидел Мак-Брайт, арядом на стуле – незнакомый мне человек лет сорока.
– Привет, Чабби, – сказал Мак-Брайт. – Знакомься.
Незнакомец поднялся и, прихрамывая, подошел ко мне.
– Доктор Стоун, – протянул руку. Я пожал её, вспоминая, где я слыхал это имя, вспомнил и с уважением посмотрел на Стоуна.
– Рад познакомиться. Мое имя Лайк.
– Слышал, – сказал доктор.
– Я о вас тоже…
– Завели канитель, – усмехнулся Мак, – интеллигенция… – И Линнет негромко: – Девонька, погуляй по залу с полчасика, посмотри хозяйство Блисса.
Мы остались втроем в тесной комнатушке, где, кроме трех зачехленных пультов, стояли какие-то ящики, а за ними, в углу, виднелась ещё одна дверь.
– Там подсобка, – сказал Мак-Брайт. – Мы одни, не волнуйся.
– Я не волнуюсь, я удивляюсь.
– Чему?
– Что это за игры, Мак? Непонятные приказы, непонятные действия, непонятная конспирация. Заметьте: я не спорил и не спрашивал – подчинялся. Хотя зачем – один бог знает. В конце концов я здесь не для того, чтобы отбирать лавры у мифических богатырей, у меня несколько иная задача.
Мак-Брайт усмехнулся устало, потер ладонью глаза: они слезились, как после бессонной ночи, даже не одной – нескольких. И я пожалел, что был резок с ним: измучился, измотался.
– У нас одна задача, – сказал он тихо, почти шепотом, и доктор кивнул ему, словно соглашаясь, – и ты её знаешь, Лайк. Ты мне не подчиняешься, и я не вправе тебе приказывать. Но любой мой приказ – это приказ Первого или с ним согласован. Кстати, твое участие во вчерашней акции – вообще его замысел. Он мне его не объяснил, некогда было. Встретишься с ним, сам спросишь. – Он поймал мой удивленный взгляд, махнул рукой: мол, не перебивай, объясню. – Да-да, встретишься я скоро – он сам назовет день. И это тоже не моя идея – его… Теперь о главном. У доктора Стоуна есть кое-что по твоему ведомству: послушай, пригодится…
Он замолчал. Доктор тоже молчал, изучающе глядя на меня. Я не любил многозначительной тишины, поэтому немедленно её нарушил.
– Несколько вопросов. Мак. О вчерашней акции.
Тот кивнул: спрашивай.
– Спрошу кратко. Как? Что? Почему?
– Акция дерзкая, – начал Мак-Брайт, – но не первая, связанная с Корпусом безопасности, точнее с его тюрьмой. У нас там тоже есть свои люди, и мы всегда осведомлены о внутреннем распорядке, о правилах, о положении подследственных. Даже план тюрьмы со всеми коммуникациями имеем… Расчет строился на привычке людей не замечать будничное, каждодневное. Если мусорная машина из года в год в строго определенные часы дважды в сутки приезжает на грузовой двор, то какой умник заинтересуется её содержимым сегодня, если и вчера, и месяц назад, и в прошлом году оно не менялось? Конечно, меняются люди: шоферы, грузчики – так у них есть пропуска, которые дежурный всегда тщательно проверяет. Да и погрузка происходит у всех на глазах и занимает минуты три, не больше. И если за эти три минуты из бункера машины в грузовой люк проскользнут два человека, то, ей-богу, этого никто не заметит. Вот почему в четырнадцать ноль-ноль двое моих парней прочно обосновались в этом люке. Они должны были подняться до двадцатого этажа и спокойно дожидаться половины второго ночи, когда у тюремщиков пересменка по графику. Единственное неудобство – это путь наверх: по скобам…
– Знаю, – кивнул я, – видел…
– Вот как? – Мак-Брайт удивленно посмотрел на меня, но, ничего не спросив, продолжил: – Раз уж ты и там побывал, то, наверно, обратил внимание: от люка до камеры дока – всего метров сорок, сразу за ней коридор поворачивает вправо, и метрах в пятидесяти от поворота сидит дежурный. Он для нас безопасен, ибо его дело – сидеть, а не шляться по коридорам, как это делает рядовой полицейский. А этих рядовых двое: один у камеры, второй у люка. Тот, что у камеры, должен был быть одним из наших…
– Осечка вышла? – поинтересовался я.
– Осечка, – подтвердил Мак-Брайт. – Парня накануне перебросили в другой караул. Что же делать? Отменять акцию? Но дока не сегодня-завтра переведут в Централ-распределитель, а там – ищи его… В общем, решили рискнуть, а на всякий случай ввести в дело ещё одного.
– Меня?
– Тебя. Это Первый предложил, я уже говорил тебе. Какие у него мотивы – бог знает, а. мне твое участие совсем не мешало. Хочешь знать почему? Да потому что Кодбюри-старший – фанфарон и актер. Любит поработать на публику. Охранник неплохой, злой, решительный, опытный, только ему бы действовать, а не лицедействовать. Ты оказался подходящим зрителем, вероятно, даже подыгрывал где надо. А время шло. И работало на нас. В общем, главное ты видел. А теперь перейдем к делу, непосредственно тебя касающемуся. Я об этом в Центр донесение послал.
– О чем?
– О золоте на федеральном шоссе. Сын нашего человека был свидетелем довольно странной аварии: перевернулся электрокар на шоссе, а из кузова выпало несколько больших золотых брусков.
– А охрана? – спросил док. Голос был глуховатый и, пожалуй, слишком тихий: болезнь горла или просто усталость?
– Была охрана, – подтвердил Мак-Брайт. – Только странновато одета: в защитных скафандрах. Мальчишка так и сказал: «космонавты». Золото не излучает, так от чего прятаться?
Любопытно, – сказал доктор, – а еще, пожалуй, любопытнее то, что мои сведения кое-что объясняют в этой аварии. Видите ли, – обратился он ко мне, – я проходил по следственной категории «Семь-главная», иначе говоря, по делам особо важных государственных преступников. В ходе следствия тут могут быть применены любые методы дознания, в том числе и показательный допрос. Не буду утомлять подробностями, скажу лишь, что подвергнутый такому допросу – уже смертник. Спасти его может лишь чудо, – добавил без тени усмешки, – как это и было со мвой. И потом уже, допрашивая меня, следователь ничего не скрывал, пытаясь запугать, заставить просить пощады. Он ведь знал, что ничем не рискует: все государственные тайны были бы похоронены со мной на Второй Планете.
Я даже вздрогнул от неожиданности, и, странное дело, доктор по-прежнему смотрел в пол, даже головы не поднял, и все же как-то сумел уловить, что послал меня в легкий нокдаун.
– Вас не интересует эта планета? Напрасно, пусть заинтересует. – Он поднял голову, и я увидел его глаза – тусклые, холодные, неподвижные. – Приговоренных к смерти у нас не убивают. Гораздо выгоднее растянуть смерть года на два – на три: больше не проживешь, это убивает вернее пули.
– Что именно?
– Руда. А она радиоактивна.
– Где эта руда?
– На Второй Планете. «Шахты Факетти», может быть, слышали?
Слышал, мне ли не слышать…
– Что за руда?
– Не знаю. Знаю только: радиоактивная.
– А точнее?
– Говорю: не знаю. Только такой руды на нашей Планете нет. Металл вырабатывается в лабораториях искусственным путем, а убивает вернее и быстрее любом из наиболее токсичных субстанций, известных нам. И учтите, «металл икс», добываемый на Второй Планете, может оказаться самым эффективным из них. Следователь сказал, что мне не на что надеяться: всех, кто знает об этих разработках, убивают – лишних, конечно.
– Вам известно точно местонахождение разработок?
– Что может быть известно подследственному? Он может только слушать и запоминать. Я слушал и запомнил: адрес – Вторая Планета, владелец – Факетти. Вряд ли следователь врал. Такому, как док, говорят правду. Все равно её через неделю-другую воочию бы увидел. Смертников не убивают: государству нужны рабочие руки – любые и побольше.
Нас не баловали сведениями о Второй Планете: слишком мало там сделано и делается с трудом. Первые колонисты в городах-куполах были героями. Их портреты печатались во всех газетах, а имена восторженные мальчишки заучивали наизусть. А дальше пошло, как здесь. Выросли города, колонистов стало больше: уже появились дети, рожденные на Второй Планете. Построена обсерватория – крупнейшая в мире, правда. Возник научный центр по изучению Второй Планеты, факультет университета готовит для него специалистов, и, пожалуй, на этом факультете – самый высокий проходной балл. Открыто крупнейшее месторождение нефти, разработан проект его эксплуатации. Сейчас он рассматривается в Комиссии по мирному использованию ресурсов космоса – одном из общепланетных институтов с правом решающего голоса.