Вдруг удар. Ни одно московское издательство не взяло его роман. В это было трудно поверить. Кто-то отказывал без всяких объяснений, кто-то отделывался дежурными фразами, что, дескать, персонажи какие-то ходульные, сюжет притянут за уши, стиль хромает, рассуждения банальные, описания шаблонные и скучные, психология героев прописана уровне школьника-троечника. Тестоедский углядел в этом козни коллег по литературному цеху, которые после публикации его романа оказались бы на литературной обочине. Дремучее невежество редакторов, которые привыкли иметь дело с Устиновой и Акуниным и просто не могли постигнуть шедевральности его романа. Начались бесконечные хождения по редакциям, телефонные звонки, обращения в разные инстанции, к депутатам с требованием разобраться с бардаком, что творится в издательском деле. Так в хлопотах и битвах прошел целый год, который вытянул из него все соки. Тестоедский даже похудел на целых пять килограмм.
Он обносился, продал мебель, съехал с двухкомнатной квартиры в однушку, но и эти деньги истратил за пару месяцев. А впереди маячила перспектива голодной смерти. В карманах у него гулял ветер и сидела вошь на аркане. О звонкой монете приходилось лишь мечтать. Нужно было идти заниматься тяжелым физическим трудом, чтобы зарабатывать на хлеб насущный. Или пополнить ряды городских бомжей и жить где-нибудь в подвале или на свалке в наспех вырытой землянке.
Гребешков вошел без стука, прошел, не разуваясь к дивану, пододвинул стул, опустился, а кожаный портфель поставил возле ног. Вытянул губы трубочкой и покачал головой. Тестоедский лежал на диване в камуфляжных штанах на босу ногу. Левая рука его была откинута вдоль тела, а правая лежала на груди, прикрывая надпись на футболке «Адидас». Покрывало с дивана сползло на пол. Он повернул голову и посмотрел на незнакомца. Появление неизвестного мужчины в изголовьях видно нисколько не удивило его.
- Доброе утро, Михаил Федорович! Хотя для вас оно, я вижу, не очень доброе, - с ехидцей проговорил Гребешков и кинул взгляд на батарею бутылок, которые толпились возле низенького журнального столика.
- Кто такой? – прохрипел Тестоедский.
Гребешков наклонился, щелкнул замком портфеля и извлек на свет темно-зеленую бутылку пива. По покатому боку бутылки скатилось несколько капель конденсата.
В глазах Тестоедского появилась жизнь, он мгновенно перевел себя в сидячее положение, улыбнулся и протянул руку к бутылке. Гребешков придерживал бутылку за горлышко и раскачивал ее, как маятник.
Потом вложил бутылку в руку страждущего. Тестоедский, громко булькая (живот его при этом ритмично поднимался и опускался), перелил содержимое бутылки в себя, после чего громко крякнул и улыбнулся. Улыбка у него была как у ребенка, которому дали эскимо на палочке.
- Вы мой спаситель! – выдохнул он. – Снова захотелось жить. А вот минуту назад жизнь мне представлялась адом.
- Это еще не всё, - сказал Гребешков.
Достал бутылку водки. Это была «Талка». Как было написано на этикетке, изготовлена на ледниковой воде. Тут же возвратил ее назад. Показал упаковку колбасы, копченого сыра, контейнер с лапшой быстрого приготовления, банку с килькой в томатном соусе, батон хлеба, три яблока, один бок у каждого из них был красным.
Всё это он показывал и тут же возвращал в портфель, как будто дразнил Тестоедского.
- Всё это вам, Михаил Федорович. Но не сейчас, не сразу. Наберитесь немного терпения. У меня к вам серьезный разговор, ради которого я, собственно, здесь и появился.
- Кто вы, добрый самаритянин? – выдохнул Тестоедский.
Вытер тыльной стороной ладони мокрые губы и подбородок и икнул. Желудок снова заработал.
Пиво вернуло его к жизни. Но он знал, что ненадолго и не совсем. Организм требовал более существенного. Вот бутылочка белой – это серьезное лекарство, которая надолго обеспечит бодрое настроение.
- Михаил Федорович, после серьезного разговора у нас с вами, вы получите вожделенный напиток. Так что придется немного потерпеть. Надеюсь, это вас не сильно утомит.
Тестоедскому захотелось захныкать, как ребенку, которому не дают любимую игрушку. Видно серьезного разговора не избежать. Так что придется потерпеть. Серьезный совсем не означает такой, что длится часами. И Тестоедскому оставалось надеяться, что все это закончится быстро.