- Серьёзный так серьезный, - покорно согласился он. – Выкладывайте, что там у вас!
Кто приносит бухло и хавчик, тот и повестку дня диктует. Тут уж нечего хлопать нервами. Это Тестоедский понимал и бунтовать против этого не собирался, потому что это было бессмысленно и опасно. А вдруг гость психанет и уйдет. И останется он, Тестоедский, не солоно хлебавши.
- Хорошо, - сказал Гребешков. – Как я понимаю, у вас, Михаил Федорович творческий кризис. Не думаю, что употребление спиртных напитков способно вывести из кризиса.
- А вы тоже литератор?
- Избави, Боже! В школе написание сочинений я ненавидел больше всего. Для меня это была смертная мука. Никаким боком я не имею отношения к литературному процессу. Нет, одним боком имею, как читатель качественной литературы. Знаете, бульварную литературу я презираю, всякие там детективы, боевики.
- После каждого кризиса начинается взлет. Творческий процесс имеет циклический характер.
- Если только белая горячка не помешает этому. А ведь это вполне может случиться.
- Но алкоголь не помешал ни Есенину, ни Аполлону Григорьеву стать гениями. А может быть, даже поспособствовал.
- Не будем углубляться в историю литературы. Перед визитом к вам я зашел в жилищную контору. Да-да! Не делайте такие большие глаза! Я должен был узнать ваше положение. В жилищной конторе мне сообщили, что вы уже полгода не оплачиваете коммунальные услуги за неимением средств. Что в общем-то неудивительно. Откуда они у вас могут появиться? Телефон вам отключили. А через месяц они передадут дело в суд. Судебное решение в таких делах предсказуемо. Никакие оправдания не принимаются. Вас выселят из квартиры. Точнее, выбросят как паршивого щенка на улицу. Придут судебные приставы, крепкие такие ребята. Вы и пикнуть не успеете, как окажитесь на улице. У вас останется один путь – пополнить ряды бомжей. Не вы первый, не вы последний. Большая часть именно так и стало бомжами. Так что о шедеврах вам придется забыть.
- Они не посмеют этого сделать! Это нарушает права человека. В конституции написано, что каждый имеет право на жилье.
- Охо-хо-хо! Михаил Федорович, как вы наивно! Ну, право, ребенок, которому не хочется верить в плохое. Вы плохо знаете реальность. Они даже выбрасывают женщин с детьми на руках, на мороз. Ни слезы, ни призывы к гуманности, ни защита общественности их не остановят. А с вами уж точно не будут церемониться. Вы одиноки. К тому же ведете, как это называется, паразитический образ жизни.
Тестоедский нахмурился.
- Кто вы? – сердито спросил он. – Вы даже не соизволили представиться. Вошли в чужую квартиру и ведете тут такие разговоры.
- Вы же сами назвали меня добрым самаритянином. так я и есть этот самый добрый самаритянин. Я тот, кто спасет вас. И не только спасет, но и вознесет на вершину литературной славы. А это ваша главная мечта, это то, ради чего, как вы уверены, пришли в этот мир.
- Хотелось бы верить.
- А вам ничего не остается иного, как верить. Только вера и может еще спасти вас.
- У вас в этом портфеле волшебная палочка? Вы сейчас взмахнете ею, что-то пробормочете и жизнь моя мгновенно изменится?
- Можно и так сказать!
Гребешков наклонился, щелкнул замком и извлек из портфеля кандалы. Покачал ими перед изумленным Тестоедским. Канады глухо звякали. Нижняя губа Тестоедского дрожала.
- Что это?
- Это ваш путь к славе, Михаил Федорович. Нет! Нет! Я нисколько не шучу. Я пришел сюда не для того, чтобы шутить с вами.
- Сумасшедший! Зачем вы трясете перед моим носом этими железяками. Из какого сумасшедшего дома вы сбежали? В пункте приема за них дадут копейки. Не хватит даже на бутылку пива. Алмазов же на них я что-то не вижу. Как они могут спасти меня?
- В пункте приема – да – за них дадут копейки. Потому что для них это просто железо. Да и к тому же и ржавое, - согласился Гребешков. – А вот какой-нибудь музей или частный коллекционер отвалит за них миллионы. Но я никому не собираюсь их продавать.
- Точно сумасшедший.
- Послушайте меня, Михаил Федорович. То, что я скажу вам, покажется невероятным. Тем не менее, это так. Эти кандалы носил Достоевский, когда находился в остроге. Да! Да! Федор Михайлович Достоевский, наш гений, мировой гений. Вы не ослышались. Мой прадед, тюремный кузнец, снял их с ног Достоевского, сохранил их и оставил об этом письменное подтверждение для своих потомков.
- Не рассказывайте сказок!
- Я и письмо, и кандалы отдал на экспертизу, специалисту высшего класса, и он подтвердил их подлинность. О чем у меня имеется официальный документ, заверенный нотариусом.
Тестоедвский потер лоб.
- Допустим, вы меня не разыгрываете и всё это правда, хотя поверить в это невозможно. Что же из этого? Причем тут я и кандалы Достоевского? Какая тут может быть связь?