Следующий день стал днем реабилитации. Гребешков повел Тестоедского в баню и сам парил его в парной целый час. Отчего у него даже плечи заболели. А что же говорить про Тестоедского? Из парилки он выполз на четвереньках и прошептал:
- Пива! Умираю!
Гребешков хохотнул. На Тестоедского смотреть было забавно. Он был красным от макушки до ног.
- Будет сделано, ваше превосходительство! – отчеканил Гребешков и принес ему «Карачинской».
От синей пластиковой бутылки шел пар, а по крутым ее бокам стекали капельки. Тестоедский никогда не подозревал, что минералка может быть такой приятной и желанной. Несколькими глотками он опустошил полбутылки и довольно крякнул.
Они перекусили в небольшой закусочной. У Тестоедского, к его удивлению, открылся аппетит. Дома у Тестоедского Гребешков включил компьютер и убедился, что он работает. Ворд был в наличии. А то, что не было интернета, так это даже хорошо.
- Что ж, господин писатель, готовы штурмовать Парнас? Плох тот писатель, который не желает покорить Парнас.
- Что мне еще остается делать? – вздохнул Тестоедский. – Вы же мне не предоставили выбора.
- Тогда задирайте штанины!
Гребешков достал кандалы, раздвинул кольца, надел их Тестоедскому на ноги, сжал и закрутил особыми болтами и гайками, открутить которые мог только он, поскольку они требовали особых ключей, которые, конечно, в доме Тестоедского никогда не водились. Гребешков подергал кандалы, послушал, как они звенят. Для него, как симфония.
- Что же получается, что я теперь каторжник? – спросил Тестоедский.
- А вы что же, Михаил Федорович, думали, что путь к славе усеян розами? Нет! Слава приходит к тем, кто трудится, как на каторге. Вы в рабстве у своей мечты. А ваша мечта прекрасна. Вспомните биографии всех великих писателей! Они были великими тружениками. Я буду каждый день приходить и приносить вам необходимое. Но… вы будете благодарны мне, когда на вас обрушится слава, гонорары и толпы поклонников будут просить у вас автограф. Разве не об этом вы мечтаете?
Тестоедский покачал головой.
- Ну…
Он не верил. Как какие-то ржавые железяки могут сделать его великим писателем? Но и не хотел пополнять ряды уличных бомжей. По крайней мере, он будет находиться на содержании.
- Идеи-то у вас есть? – спросил Гребешком. – Насколько я понимаю, любое произведение начинается с идеи. Так же происходит творческий процесс?
- Тут…
Тестоедский постучал по виску указательным пальцем.
- … кладовая идей! Их хватит на десятки лет напряжённого труда. Так что за этим дело не станет.
- Отлично! Обед на кухне. Творческих успехов вам, Михаил Федорович. Начинайте свою нетленку! Не смею мешать!
Щелкнул дверной замок. Гребешков сделал себе запасной ключ. Мало ли что творится в голове творческого человека! Он был уверен, что Тестоедский не покинет свою однушку. Но, как говорится, лучше перестраховаться, чем недостраховаться.
Если он выйдет с ножными кандалами на улицу, его сочтут или сумасшедшим, или постмодернистом, который придумал очередной перфоманс. Что в общем-то однозначно. Для обывателя постмодернисты – это те же сумасшедшие, которые пытаются из себя кого-то корчить.
К тому же Гребешков не оставил ему ни копейки денег во избежание лишнего соблазна. А собутыльников, как понял Гребешков, у него не было. Тестоедский был замкнутым человеком. Он принадлежал к числу выпивох-одиночек, которых компании собутыльников напрягают и раздражают. Нужно постоянно поддерживать беседу, которая тебе совершенно неинтересна. Он предпочитал собственную компанию, в которой он был независим и свободен. И беседы вел с самим собой.
Спорил сам с собой, доказывал что-нибудь самому себе. Убеждал сам себя в чем-то. Никто ему в мире больше не был нужен. Он сам себе был всем миром и вселенной. Вот такой эго-полифонизм, как выразился бы Тестоедский, если бы его попросили назвать это явление.
Оставшись в одиночестве, он перебрал варианты своих дальнейших действий. Их оказалось не так уж и много, поэтому это не отняло у него много времени. Варианты были так себе.