— Да ведь, кстати сказать, — добавил он с усмешкой, — у нас по всей округе давно уж нет ни одного помещика, а казенная земля сдана в аренду купцам-миллионщикам.
Тут Лавр стал жаловаться на мужицкое малоземелье: многие совсем побросали надельную землю и ушли в город: одни на чугунке работают, другие, не бросая надела, успевают на том берегу в каменоломнях работать.
— Как же теперь — чья земля-то будет? — спрашивал он племянника, — кто тут виноват?
— Сразу все не расскажешь, трудный вопрос! — уклонился Вукол, — я вот с собой книжки хорошие привез!
— Что же в этих книгах — и про землю есть?
— Есть и про землю. Почитай-ка!
— Какие уж мы, мужики, чтецы? За хрестьянством и читать и писать почти что разучились!
— Завтра по праздничному делу соберется к твоей избе хоровод: я, пожалуй, почитаю, а теперь спать пора!
В деревне перекликались петухи. Потянуло предутренним ветерком. Чуть брезжил рассвет.
На другой день Вукол, подобно солдату, приехавшему на побывку, в сопровождении Лавра обошел с визитами всю свою многочисленную родню и рассказывал, каково живется в городе ученому человеку.
После праздничного раннего обеда, когда все выспались, к избе Лавра по деревенскому обычаю собрался хоровод. Бабы сели в кружок на траве с веретенами, с пряжей, с мотками и клубками ниток. Пришли Ондревна, Настя и еще три тетки Вукола, похожие одна на другую, с сухими, морщинистыми лицами. Было много девок и парней, даже Яфим пришел. Наконец, стал у бочки с водой Иван Листратов — чернобородый великан в красной рубахе и плисовых шароварах — известный шутник, зубоскал и сказочник. Всем было известно, что Вукол будет «из книги читать», как студент Кирилка, который еще пока не приехал из Питера.
Вукол вышел с несколькими книжками.
— А ну-ка, почитай нам! — открыл заседание Лаврентий.
Вукол, скрывая волнение, не решился сразу выступить с приготовленной «нелегальщиной»: для начала прочел отрывок из «Майской ночи» Гоголя и неожиданно провалил его, прочитав кокетничанье Оксаны с зеркалом.
Благочестивые тетки, сжав губы, всем своим видом показали, что считают Гоголя неприличным. Не дочитав отрывка, Вукол раскрыл Некрасова. Но с Некрасовым вышло еще хуже: слушателям стало скучно.
— Это мы и без книги знаем, нашу-то жизнь! — послышалось со всех сторон. — Нет у тебя чего позанятнее? Ну, хоть сказку какую посмешнее! У нас вон Иван Листратов и без книги зачнет сказки рассказывать — животики надорвешь!
— Сказку вам? — рассердился Вукол. — Ну, хорошо, есть и сказка!
И прочел сказку Льва Толстого «Иван-дурак».
Сказка неожиданно для чтеца имела успех.
— Э, да Ванька-то совсем и не дурак! Вот это гоже! Это да! это по-нашему! Валяй ищо!
Вукол ободрился и читал маленькие книжонки издания «Посредник» до наступления вечера.
Солнце стало опускаться за верхушками Дубровы, по зеленому лугу улицы от изб протянулись чудовищно длинные тени. Слушатели вошли во вкус.
Тогда Вукол расхрабрился и за один присест отхватил «Хитрую механику».
Известно, что агитационная популярная вещица эта не имела никаких художественных достоинств. По языку она казалась Вуколу плохой подделкой под народный язык, он сильно боялся провала «Механики», но прочитал ее ради опыта.
Вышло как раз наоборот: в глазах слушателей «Хитрая механика» оказалась дельной книгой, затронувшей насущные экономические, наболевшие интересы: плевать, как там написано, складно или нескладно, — лишь бы понятно, а «Хитрую механику» нетрудно было понять. Впечатление было ошеломляющее: написать так смело, так открыто, так резко о несправедливом и бесчестном обирании народа! Начались расспросы, откуда Вукол взял такую «сильную» книгу.
— На толчке купил, — отвечал Вукол, заранее приготовив ответ.
— Ишь ты! — простодушно дивились слушатели.
Долго шумел оживленный, содержательный и очень интересный для Вукола общий разговор: все высказывались откровенно и безбоязненно: в деревне не было ни урядника, ни помещика, ни какого-либо другого «доносчика». Все были свои, и чтец тоже свой — внучонок деда Матвея, сын уважаемого всей округой Елизара, половина деревни приходилась родней чтецу, а все остальные знали его с пеленок.
Только когда уже расходились по домам, в сумерках, Иван Листратов, все время молча слушавший, облокотись на бочку, иронически усмехнулся в свою черную курчавую бороду и пробормотал как бы про себя, ни к кому не обращаясь и тоже уходя от избы Лаврентия: