В те годы в Москве находилось еще одно не менее ценное собрание, принадлежавшее предпринимателю Ивану Морозову. Как и Щукин, Морозов старался регулярно бывать в Париже, где открывал многообещающих, но тогда еще неизвестных художников. В 1908 году он впервые встретил Пикассо.
Однако в отличие от Щукина, Морозов предоставлял выбор картин, которые он покупал для себя, самим художникам. Его было проще, чем Щукина, обвести вокруг пальца, и он приобретал почти все, что художники предлагали ему.
Помимо произведений французских художников, образовавших ядро коллекции, Морозов собирал еще и Ван Гога, необыкновенное искусство которого мне впервые довелось увидеть своими глазами именно у него.
Оба, и Щукин и Морозов, дали первый импульс художественной революции в России: их московские коллекции стали местом встреч и дискуссий о современном французском искусстве.
Благодаря собраниям этих московских коллекционеров Эрмитаж в Ленинграде и Пушкинский музей в Москве нынче обладают первоклассными произведениями французской живописи второй половины XIX — начала XX века.
Как я впервые увидела картину Кандинского
Во время очередного свободного урока я с подружками пошла на выставку современного русского искусства, открытую в одном из общественных зданий на Большой Дмитровке{3}. Должна признаться, выставка нам совершенно не понравилась, поскольку представленные картины действовали скорее отталкивающе — за одним исключением.
Мы заметили картину, разительно отличавшуюся от других. Впервые я испытала магию красок и форм, которая впоследствии помогла мне открыть мир Кандинского. Издали картина казалась похожей на пылающий огонь, извивающиеся языки пламени порождали причудливые цветовые эффекты. Я робко, в некоторой нерешительности, приблизилась к удивительной картине — впервые в своей жизни я стояла перед абстрактным произведением искусства. Фантастическое зрелище! Разумеется, я поинтересовалась именем художника и наконец обнаружила его в правом нижнем углу картины. Она была написана Василием Кандинским.
Телефонный разговор
Я всегда верила в силу судьбы, и до сих пор мне не пришлось разочароваться в своей вере. Напротив, судьба всегда была моим добрым спутником. Самый яркий пример подобного ее проявления — моя первая встреча с человеком, с которым я обрела счастье: с Василием Кандинским я познакомилась, если можно так сказать, по чистой случайности.
Стечение обстоятельств, благодаря которому я познакомилась с Кандинским, многим покажется удивительным. Однако действительно произошло почти невероятное, и память об этом живет во мне с момента нашей встречи.
Как-то раз в конце мая 1916 года подруга пригласила меня к себе на ужин. Когда я в назначенное время пришла, у нее уже собралось довольно внушительное общество. Мое внимание привлек один господин, только что явившийся из-за границы и бывший в Москве проездом. Он должен был передать Кандинскому сообщение, которое касалось, если я правильно помню, одной из его запланированных выставок. В течение вечера этот господин пытался узнать у присутствующих адрес художника и поинтересовался, не знаком ли кто-нибудь с ним лично. Выяснилось, что его никто не знает.
А я была знакома с племянником Кандинского Анатолием Шейманом, сыном сестры его первой жены. Я сказала, что сообщение Кандинскому можно передать через его племянника. Когда выяснилось, что я знакома с племянником Кандинского, этот господин уговорил меня передать сообщение художнику собственноручно. Очевидно, задача казалась ему крайне важной, раз он не хотел рисковать и искал надежного посыльного. Я, разумеется, сразу согласилась. В конце концов я была еще девочкой-подростком и гордилась доверием, какое было оказано мне этим незнакомым господином. Доверенная миссия преисполнила меня необычайным волнением, любопытство смешалось с ожиданием. На следующий день я созвонилась с племянником Кандинского и получила номер его дяди. Тогда я позвонила Кандинскому.
Он сам подошел к телефону. Поскольку до сих пор он никогда не слышал моего имени, то сначала поинтересовался, откуда у меня его номер. Когда же я сообщила ему, что знакома с его племянником, сдержанность сменилась благорасположенностью, и я передала ему сообщение. После нескольких любезных слов, сказанных на прощание, я собиралась положить трубку, но Кандинский, к моему удивлению, тихо сказал: «Я хочу непременно познакомиться с вами лично».