– Мне шоколад, – сказал Эдди Фредерику, который записывал заказы на четвертинке листка. У Фредерика был самый большой и красный нос из всех, какие я когда-либо видела. – Выбери для меня что-нибудь хорошенькое.
– «Турецкое наслаждение»? – предложил Фредерик.
– Нет, это слишком маленькая. На один зуб.
– «Аэро»?
– Ну уж нет! Не собираюсь платить деньги за воздух.
Тут раздался дружный вопль Майка, Сталина и Питера. Они яростно спорили о достоинствах мороженого «Марс» и о его преимуществах в сравнении с простым шоколадным батончиком «Марс». («Мороженое в три раза дороже!», «Зато оно в сто раз вкуснее», «Оно хотя бы в три раза лучше?», «Ну не знаю!»)
– «Курли-Вурли»? – предложил Крис Эдди.
– Я уже говорил: не собираюсь платить деньги за воздух.
– К тому же этот шоколад вечно крошится, – добавил Кларенс.
– «Двухпалубный»? – предложила Нэнси.
Нэнси была домохозяйкой лет пятидесяти, пристрастившейся к транквилизаторам. Она впервые заговорила. Разговор о шоколаде, словно луч света, озарил вечные сумерки, в которых она обитала.
– Нет.
– Шоколадная паста? – предложила Сейди-садистка, которая случайно оказалась поблизости.
– Нет.
– «Тоффи» с кокосовой стружкой? – реплика юного Барри.
– Нет.
– Но они такие класс…
– «Менестрели»! – предложил Майк.
– С орешком в каждом кусочке! – это Винсент.
– Ореховый крем! – брякнул Дон. – «Утоните в мечтах из орехового крема!»
– «Милки Вей»? – это был Питер.
– «Баунти»? – Сталин.
– Карамель? – Мисти.
– «Услада», – небрежно бросил желчный Фергус.
– «Наслаждение»! – поправил его Кларенс.
– Отвяжись! – раздраженно бросил Фергус.
– «Пикник», – сказала Чаки.
– «Лев»? – предложил Эймон.
– По-моему, «Пикник» и «Лев» – это одно и то же, – заметила Чаки.
– Нет, не одно и то же! – возмутился толстяк Эймон. – Большая разница. «Лев» – с орешками, а «Пикник» – с изюмом. Они только на вид одинаковые, потому что и там и там – вафля.
– Ну ладно, – уступила Чаки. Эймон удовлетворенно усмехнулся.
– Кому и знать, как не тебе! – добавила Чаки. Эймон строптиво мотнул головой, и его многочисленные подбородки задрожали, как желе.
Предложения между тем продолжали поступать.
– «Фьюз»?
– «Гэлакси»?
– «Марафон»?
– Погодите! – вдруг заорал Эдди. – Отмотайте немного назад! Что ты сказал? Что?
– «Фьюз»? – спросил Эймон.
– Да! – провозгласил Эдди, и его лицо от радости еще больше покраснело. – «Фьюз». Это что-то новое?
Все посмотрели на Эймона.
– Новейшее, – задумчиво сказал он. – Они появились на ирландском рынке чуть больше года назад и продавались довольно хорошо. Пользуются спросом у людей, которые любят довольно незамысловатые сладости, но нетрадиционного формата. Эти батончики – любопытная смесь, потому и называются «фьюз» – изюм, хрустящие хлопья, карамель и, конечно… – он победоносно улыбнулся, – шоколад.
Все встали и зааплодировали.
– Он великолепен, правда? – прошептал Дон. – Как знает предмет!
– Ладно, – сдался Эдди. – Мне семь.
– Мне тоже! – выкрикнул Майк.
– Запишите: мне пять! – завопил Сталин.
– И мне!
– Шесть!
– Восемь!
– Три, – я с удивлением услышала свой голос, хотя вообще-то не собиралась ничего заказывать. Но ораторское искусство Эймона возымело действие и на меня.
Потом каждый заказал по две пачки сигарет, по несколько газет, и Дон с Фредериком вышли в холодный вечер.
После чая, когда мы бесцельно слонялись по столовой, Дейви вдруг оторвался от своей газеты и воскликнул:
– Смотрите! Смотрите! Фотография Снортера! Все собрались вокруг него и с интересом смотрели.
– Похоже, он опять на кочерге, – печально заметил Майк.
– Недолго продержался, а? – сказал Оливер. Все грустно качали головами и выглядели очень расстроенными.
– А я думал, с ним будет все в порядке, – пробормотал Барри.
– Говорил, что на этот раз постарается, – сказала Мисти.
– Ну, при его работе: все эти сборища, кокаин, «Джек Дэниеле»… – задумчиво перечислил Фергус. – Чего и ждать!
Вся компания расселась вокруг стола.
– Это тот Снортер, который из «Киллера»? – осторожно поинтересовалась я.
«Киллер» – это такая группа, тяжелый рок. Раскрученные и очень известные. У Люка, кажется, были все их диски.
– Тот самый, – кивнул Майк.
– Откуда вы его знаете? – небрежно спросила я. Не хотелось попасть впросак, сделав слишком поспешные выводы.
– Да он был здесь! – воскликнул Дон, и его выпученные глаза едва не вылезли из орбит. – Здесь, у нас!
– Правда? – пробормотала я, и у меня в сердце слегка трепыхнулась надежда. – И как он?
Послышался одобрительный гул.
– Отличный парень, – сказал Майк.
– Достойный человек, – подтвердил Сталин.
– И волосы отличные, – добавил Кларенс.
– Очень тесные брюки: каждый прыщик видно, – поделился Джон Джоуи.
– Да уж, слишком тесные: если не образумится, не видать ему детей, – прыснул Питер.
Однако, если верить бульварной прессе, у Снортера по этой части проблем не было: благодаря его чрезмерной половой активности уже нескольким женщинам удалось привести его к венцу.
– А где его… э-э… поселили? – Я старалась вести себя дипломатично.
И все-таки было трудно поверить в то, что он тоже жил в одной из этих обшарпанных спален. Снортер обычно останавливался в первоклассных отелях.
– С нами, разумеется, – сказал Майк. – Его кровать стояла между кроватью Кристи и моей.
«Ага! – подумала я. – Значит, все-таки иногда знаменитости попадают в Клойстерс». Но почему-то это открытие не вызвало у меня большой радости. Ведь я жила под дамокловым мечом в ожидании обнародования отзыва.
И все же от трех «Фьюзов» мне немного полегчало.
31
Когда на следующее утро я узнала, что на манеже снова Джон Джоуи, у меня от радости чуть не случилась истерика.
Джозефина тут же обрушилась на него:
– В прошлую пятницу мы начали говорить о вашей личной и сексуальной жизни, – сказала она. – Может быть, вы с тех пор поразмышляли об этом?
Он пожал плечами. Ничего другого я и не ожидала.
– Если смотреть со стороны, ваша жизнь представляется очень одинокой. Вы согласны?
– Пожалуй, – послушно пробормотал он.
– Почему вы не женились? – спросила она, как уже спрашивала в пятницу.
Он выглядел растерянным, как будто не знал ответа.
– Ну, знаете… может быть, мне не попалась та самая женщина? – храбро ответил он.
– Думаете, из-за этого? – спросила она с усмешкой.
Он беспомощно уронил руки.
– Нуда, наверно…
– А я так не думаю. Джон Джоуи, – возразила Джозефина. – Итак, в прошлую пятницу я спросила вас, не девственник ли вы. Вы готовы ответить?
Он рассматривал свои ботинки, не осмеливаясь даже выглянуть из-под своих кустистых бровей.
Было совершенно ясно, что здесь Джозефине не видать такого легкого успеха, как вчера с Нейлом. Я вообще сомневалась, что у Джона Джоуи могут быть какие-нибудь тайны. И напрасно.
– Расскажите нам о своем детстве, – жизнерадостно предложила Джозефина.
«О господи, – подумала я, – нельзя же все время действовать по одной и той же схеме!» У Джона Джоуи был совершенно бесстрастный вид.
– Каким был ваш отец? – спросила она.
– А-а, да он давно уже в ящик сыграл…
– Расскажите, что помните, – твердо велела Джозефина. – Как он выглядел?
– Здоровый мужчина, – медленно произнес Джон Джоуи. – Высоченный, как шкаф. Мог бычка снести под мышкой.
– Какие ваши самые ранние воспоминания о нем?
Джон Джоуи думал долго и напряженно, вглядываясь в далекое прошлое. Я даже удивилась, когда он наконец все-таки заговорил:
– Я был совсем пацан… года три-четыре, – сказал он. – Кажется, это было в сентябре. Пахло сеном. Оно стояло в поле в таких маленьких стожках. Я валял дурака, дразнил свинью, размахивал палкой у нее перед носом.