– Это правда? – перебила Джозефина, обращаясь к Чаки. – Вы появлялись пьяной на работе, Чаки?
– Конечно, нет, – она сложила руки на груди и втянула голову в плечи, изобразив на лице праведный гнев.
– Спросите девушек, которые там работают, – горячо воскликнул Дермот.
– Спросите девушек! – противным голосом передразнила Чаки. – А может, правильнее было бы спросить одну девушку, а?
Интерес аудитории резко возрос.
– Я знаю, чего ты хочешь, Дермот Хопкинс, – продолжала Чаки. – Меня представить алкоголичкой, убедить всех, что от меня не было никакой пользы делу, объединиться со своей подружкой, а меня побоку! – Тут она обратилась к залу. – Еще и года с нашей свадьбы не прошло, как у него начались романы. Он нанимал девушек в салон не по их профессиональным качествам, а по…
Дермот попробовал перекричать ее, но у нее получилось громче:
– …а по величине бюста. А кто отказывался с ним спать, тех он увольнял.
– Ты, лживая дрянь! – одновременно с Чаки кричал Дермот.
– А теперь он вообразил, что влюбился в одну из них, в девятнадцатилетнюю сучку по имени Шарон, которая глаз положила на его деньги, – лицо Чаки пылало, глаза ее сверкали от боли и ярости.
Она набрала побольше воздуха и выкрикнула:
– Только не думай, что она тоже влюблена в тебя, Дермот Хопкинс! Она просто ищет, где глубже. А тебя она оставит с носом!
У Чаки совершенно изменились интонации и словарь. От городского лоска не осталось и следа, зато появился грубый дублинский акцент.
– А как насчет твоих шашней? – голос Дермота срывался на визг.
– Каких таких шашней? – проскрежетала в ответ Чаки.
Джозефина делала попытки успокоить их, но это было не так-то просто.
– Я все знаю про тебя и того парня, что настилал новое ковровое покрытие!
После этого вообще все пошло кувырком, потому что Чаки вскочила и попыталась ударить Дермота. Но, судя по тому, что мы успели услышать, Дермот намекал, что тот парень положил на пол не только ковер. Чаки яростно отрицала эту версию, и было совершенно невозможно понять, кто из них говорит правду. В конце занятия воцарился полный хаос. И первым человеком, который после группы подошел к Чаки, обнял ее и повел в столовую, была я.
41
За следующие два сеанса групповой терапии, следуя уже хорошо известному мне сценарию, Джозефина проникла в глубины души Чаки и, подобно фокуснику, достала из шляпы множество разнообразных кроликов. Стало ясно, что Дермот, каким бы неприятным он ни был, не лгал.
Джозефина нажала на Чаки и давила до тех пор, пока та наконец не сказала правду. Когда она наконец призналась, что выпивала бутылку «Бакарди» в день, Джозефина продолжала наступать – и оказалось, что «Бакарди» частенько заменяли бренди и валиум.
Потом Джозефина стала искать причины.
Ее интересовали две вещи: сдвиг Чаки на своей внешности и ее упорное стремление подчеркнуть, что она ведет приличную, респектабельную жизнь представительницы среднего класса. Чутье, как всегда, не подвело Джозефину.
Все выплыло наружу. Всему виной оказалось низкое происхождение Чаки – она была из семьи обитателей муниципальных трущоб в самом захолустном районе Дублина. Она не получила образования. Она порвала со своей родней, опасаясь, что родственники осрамят ее перед новыми друзьями из среднего класса. Она все время боялась, что ей придется вернуться в прежнюю жизнь, полную нужды и лишений. Кроме Дермота, ей не на кого было рассчитывать. Она целиком и полностью зависела от него, и ненавидела его за это.
Чаки призналась, что никогда не чувствовала себя свободно с новыми друзьями: а вдруг они догадаются, что она обманом проникла в их круг!
Я смотрела на ее прекрасную кожу, золотистые волосы, идеальные ногти, и с ужасом осознавала: в каких тисках бедняжка себя держит. Кто бы мог подумать, что под ее глянцевой внешностью скрывается столько боли и неуверенности.
Потом Джозефина приступила к расспросам о человеке с ковром. И наконец, после мучительной серии вопросов и ответов Чаки созналась, что да, она обновила ковровое покрытие, занявшись на нем любовью с тем, кто его настилал. Подробности оказались не пикантными и занимательными, а просто грязными. Она сказала, что сделала это потому, что была пьяна, и ей хотелось ласки.
Мое сердце сжалось от сострадания. Для людей моего возраста вести себя так было естественно. Но весь пафос состоял в том, что так повела себя женщина возраста и положения Чаки. Со всей страстью я вдруг подумала, что ни за что не хотела бы стать такой, как она.
На ее месте могла бы быть ты, подсказывала мне какая-то часть меня.
Почему это? – удивлялась другая.
Не знаю, смущенно отвечал первый голос, просто могла бы и все.
– Я чуть не умерла со стыда, когда протрезвела, – призналась Чаки.
Не удовлетворившись достигнутым, Джозефина продолжала копать и выудила, что Чаки занималась сексом с любым, кто подворачивался под руку, главным образом, с торговцами и разносчиками. Это было удивительно, особенно если принять во внимание непреклонную религиозную позицию, которую Чаки всегда занимала, если речь заходила о других. Хотя теперь, когда я стала понемногу понимать обитателей Клойстерса. это не казалось мне таким уж удивительным. Чаки изо всех сил скрывала свои грехи, притворяясь добропорядочной, респектабельной дамой, которой хотела бы быть.
Встав со стула после окончания занятий, я поняла, что меня уже шатает от всего этого.
В пятницу вечером на меня опять обрушилась смертная тоска. А мне-то уже казалось, что она отступила. И вот она вернулась.
– Зуб отвлек вас ненадолго, – улыбнулась Марго, увидев, что я поливаю обеденный стол слезами.
Вместо того, чтобы швырнуть в нее свою тарелку с беконом и капустой, я только заплакала еще пуще. И не я одна. Нейл тоже хлюпал носом. В этот день на группе Джозефина все-таки пробила брешь в его неприятии. Внезапно ему открылось то, что все остальные поняли уже давно: он – алкоголик, который по части жестокости даст ненавидимому им отцу сто очков вперед.
– Я себя ненавижу, – всхлипывал он, закрыв лицо руками. – Я себя ненавижу.
Винсент тоже был в расстроенных чувствах, потому что утром Джозефина устроила разбор его детства. А у Сталина глаза были на мокром месте, потому что он получил письмо от Риты, которая писала, чтобы после Клойстерса он домой не возвращался. Она подала на развод.
Столовая, в которой скопилось столько плачущих людей, напоминала детские ясли.
– У нее кто-то появился, – стенал Сталин. – Кто-то другой, кто будет…
– Ломать ей ребра, – закончила за него Анджела, и маленькие губки бантиком на ее толстом лице осуждающе сжались.
О боже, Анджела тоже стала жертвой СНЧК – синдрома нового человека в Клойстерсе. Ничего, пусть только дойдет очередь до нее самой – и тогда ее Значимый Другой расскажет группе, как она сломала руку собственной матери, когда та потянулась за остатками мороженого «Венетта», или что-нибудь в этом роде. Это отобьет у нее охоту казаться святее папы римского. Мне было жаль ее.
В пятницу, как обычно, на доске объявлений вывесили новые задания. Мы принялись пожирать глазами этот листок, как только Фредерик прикрепил его красной кнопкой. Все жадно читали, как будто это был список погибших и пропавших без вести.
Узнав, что я в команде Винсента и это значит опять завтраки, я очень, очень расстроилась. Я и до этого была расстроена, но теперь я по-настоящему расстроилась. Я так сильно расстроилась, что мне даже не хотелось качать права и выяснять отношения, мне захотелось лечь в постель, уснуть и не проснуться.
Крис подошел ко мне с пачкой бумажных носовых платков.