— Он не мой друг, — замотав головой, сквозь слёзы пролепетала Ульяна.
— …Повредил ногу — и не смог позвать на помощь, поскольку оказался без связи, — не обращая внимания на её протест, продолжила Майя. — Даже если нам не удастся вызвать спасателей, утром мы сами его найдём. От холода он не умрёт — всё-таки мы в Абхазии, а не в Арктике, — а всё остальное не так уж сложно вылечить! — она понимала, конечно, что дела могут обстоять куда плачевней, однако чувствовала необходимость озвучить оптимистичный сценарий — тем более, что ничего невероятного в нём не видела.
Но Ульяна как будто не услышала. В её слезах было столько боли и отчаяния, словно она уже совсем не надеялась увидеть Кирилла живым. Откуда оно взялось, это отчаяние? — подумала Майя. Любовная экзальтация — единственная ли его причина? Или бедняжке известно нечто такое, что заставляет её всерьёз предполагать худшее?
Майя налила в стакан воды, поставила бутылку на пол, поймала момент, когда Ульяна затихла, чтобы перевести дух, и снова окликнула:
— Уля!
— Не… незачем меня утешать, Майя Михайловна.
— Хорошо, утешать — не буду. Но тебе станет легче, если ты всё мне расскажешь.
— И рассказывать мне нечего, — выскользнув из-под Майиной руки, Ульяна перевернулась на спину.
— Сядь, пожалуйста, — попросила Майя, — сядь и попей, я принесла воды.
Ульяна завозилась и села, подобрав под себя ноги, стакан перекочевал к ней. Шумно выпила воду. Пошелестев бумажным платком, вытерла глаза и высморкалась. И лишь после этого включила светильник на тумбочке.
Майя смотрела на неё — и не узнавала! Вдруг почудилось, что от прежней Ульяны остались только ногти — очень красивые розовые ногти с тонким снежным рисунком. Лицо у неё опухло и покраснело, тушь размазалась, пудра осыпалась, открыв миру россыпь золотистых веснушек. Линз не было; собственный цвет глаз у Ульяны оказался самым обыкновенным — зеленовато-серым. Волосы растрепались и перепутались. Но, в целом, облик её изменился не слишком сильно — не сильнее, чем меняется у других женщин, когда они избавляются от причёски и макияжа. Главная перемена, читавшаяся в колючем взгляде, в складке между бровей, в тонкой линии сжатых губ, была внутренней. Ушло восторженное ожидание чуда, переполнявшее Ульяну в предыдущие дни, какой бы взволнованной, растерянной или пристыженной она тогда ни была. Теперешняя Ульяна никаких чудес не ждала, уверенная, что в её жизни для них места нет — и сочла бы лжецом любого, кто рискнул утверждать обратное.
А поговорить ей хотелось — иначе незваной гостье давно бы уже указали на дверь. Нужно лишь чуть-чуть подтолкнуть, и…
— Рассказывай,— улыбнулась Майя. — Я не твоя мама, от меня не нужно скрывать, зачем ты сюда поехала — переживать за тебя я не буду. Но выслушаю, ей-богу, не хуже неё.
Ульяна нахмурилась:
— Как вы догадались?..
— Как я догадалась, что ты обманываешь маму? Так ты же при мне сказала ей про Лизу, которой, на самом деле, здесь нет.
— Вы наблюдательны.
— Есть такое дело.
— Тогда, наверное, вы догадались и обо всём остальном…
— Не обо всём, — покачала головой Майя. — Сначала я думала, что у вас с Кириллом тайная связь, которую он скрывает лучше, чем ты. Но тогда в списке его контактов твой номер был бы зашифрован — была бы ты каким-нибудь «Петром Степановичем» или «Курьером Васей». А оказалось, что твоего номера в этом списке нет вовсе, и до сегодняшнего дня ты Кириллу не звонила. Похоже, он не притворялся — он, действительно, познакомился с тобой только здесь. Но я ни в жисть не поверю, что ты так убиваешься из-за человека, которого впервые увидела два дня назад.
— Впервые увидела два дня назад… — эхом отозвалась Ульяна и отвернулась к окну, за которым по-прежнему мело.
— Если не знаешь, с чего начать, начни с того, кто такая Зося Громыко, — предложила Майя так мягко, как только могла.
Ульяна бросила на неё короткий взгляд, потом опустила глаза и принялась рассматривать свои руки.
— Зося Громыко — моя школьная подруга. Моя и Машкина. Машка — это сестра Кирилла. В школе мы дружили втроём, потом я уехала в Москву и с тех пор больше общаюсь с Зосей, чем с Машей. Ну, и Маша — больше с Зосей, чем со мной.