Майя осторожно провела ладонью по его растрёпанным волосам.
— Продолжай.
— В общем, фирма у нас была на двоих с другом. Называлась «Корвус». Мы канцтоварами торговали, помните, я говорил. Дела у нас шли нормально. Мы даже подумывали открыть своё производство. Но Макс… ему всё время казалось, что денег должно быть ещё больше. Можно поднять цены, уменьшить налоги, платить сотрудникам серую зарплату… ну, как все делают. Мы ссорились из-за этого, мирились и работали дальше. Я надеялся, он перебесится. Мы с ним со школы дружили. И Макс… он всегда был рядом. В самое страшное время… когда мы с Машей остались одни… у нас с ней родители умерли, когда она ещё училась в школе… Так вот, в вот самое страшное время нам помогали только Макс и его родные. Без них мы бы просто не выжили. Я доверял ему больше, чем самому себе. И не заметил, когда всё изменилось. Когда он сам изменился. Деньги меняют людей… но я не думал, что настолько! Короче говоря, весной, как раз когда у меня всё стало плохо со Светой, в фирме тоже начались проблемы. Мы потеряли одного из поставщиков, и…
— Как раз тогда? А не Макс ли был тем «общим знакомым», который «спьяну сболтнул лишнего»? — догадалась Майя.
— Макс, — помедлив, подтвердил Кирилл. — Я тоже думал, это неспроста. Думал, да… потом, когда всё уже рухнуло. А тогда он говорил мне: разруливай проблемы в семье, о фирме не парься, я о ней позабочусь. И позаботился. В один прекрасный день я узнал, что все постоянные клиенты и поставщики теперь имеют дело с фирмой «Корвус-плюс», которой Макс владеет единолично. И что туда же ушли сотрудники. Не знаю уж, чем он их всех переманил… А мне оставил пустой офис и долги.
— Судиться с ним ты, конечно, даже не пытался.
— Не пытался. Во-первых, бесполезно. Во-вторых… я всё равно бы не стал, даже если бы мог выиграть. А уж звать на помощь «братков», как предлагал Вахтанг… Вы не понимаете. Максим слишком многое для меня сделал. Я хотел сохранить хотя бы прошлое.
— Я понимаю, — снова молвила Майя.
Кирилл пошевелилился, меняя позу.
— Вот так я и остался и без работы, и без сына. Но если бы не Маша… Если бы я был ей нужен — я бы не сбежал. А Маша указала мне на дверь, — голос Кирилла, до того звучавший более или менее ровно, предательски дал петуха. — Она на шесть лет меня младше. Когда родители умерли, я стал её опекуном. Заботился о ней, старался, чтобы она ни в чём не нуждалась. А она взяла и…
Майя вздохнула:
— Да-да, указала тебе на дверь. Ни с того, ни с сего, что ли? — причины его конфликта с сестрой были ей понятны и раньше.
— Я поругался с Сергеем Львовичем. Так зовут её мужа… старый козёл! Но мы и раньше ругались, и никогда…
— Из-за чего поругался-то?
— В тот раз — из-за политики. Я же говорю, мы и раньше…
— Вы и раньше ругались, и Маша никогда так явно не вставала на его сторону. Но всякому терпению есть предел, верно?
— Маша не просто выставила меня за дверь, — с усилием выговорил Кирилл. — Она сказала, что я ревную. Что я люблю её… не как сестру, а как женщину. И потому ненавижу её мужа.
— А скажи-ка, дружочек, из-за чего случилась ваша самая первая ссора? — поинтересовалась Майя. — Только честно.
— С вами можно нечестно?
— Ты совершенно прав — нельзя.
— Я сказал ему, что он старый вонючий козёл, пускающий слюни на малолеток, — после долгой паузы неохотно признался Кирилл.
— Какая прелесть, — хмыкнула она. — Странно, что после этого вы только ругались, а не дрались по любому поводу. Должно быть, он без ума от твоей сёстры и не хотел её расстраивать. А что, он, действительно, старый и… вонючий, этот Сергей Львович?
— Да нет, — ещё более неохотно проговорил парень. — Ему сорок пять. Он спортсмен, и вообще… следит за собой.
— Угу. Мужчина в самом расцвете сил. Может, он обижает Машу? Живёт за её счёт? Изменяет направо и налево, как твоя Света? М?
— Не обижает. Денег у него достаточно. Насчёт измен мне ничего не известно.
— Хороший, значит, у твоей сестры муж, — Майя помолчала и прибавила: — Неужели ты сам не видишь, что ревнуешь?
— Ревную?! — вскинулся Кирилл и рывком сел. — Что вы несёте?! Маша мне как дочь!
— По-твоему, отцы никогда не ревнуют? Тем более, что по возрасту она, и правда, годится Сергею Львовичу в дочери. Тебе кажется, что она променяла тебя на него.
— Разве это не так? — буркнул он, остывая.
— Думаю, нет. Ты не занял место отца — ты был и остался её старшим братом. А Сергея Львовича она любит как мужа. Отец, брат, муж — это разные мужчины в её жизни, Кирилл, и разные чувства. В отличие от тебя, Маша не путается и не смешивает.
Вновь повисла пауза.
— Может, вы и правы, — глядя в сторону, наконец, сказал он. — Но теперь это уже неважно, всё равно она не желает больше со мной знаться. Мне хотелось умереть по-настоящему, когда я понял, что у меня никого и ничего не осталось. Но потом я нашёл паспорт и решил, что есть выход получше. Исчезну, пусть меня считают умершим, а сам начну жизнь с чистого листа. Квартира, машина… на то, чтобы покрыть долги, этого хватит. И Вовке ещё останется. Света после моей «смерти» перестанет беситься. Героя, может, из меня не сделает, но и пугать мной сына больше не станет.
— А Маша?
— Маше наплевать. У неё есть муж. А если не совсем наплевать… Знаете, когда отец уезжал в «горячие точки», мама всегда боялась, что он пропадёт без вести и она остаток жизни будет мучиться неизвестностью. По крайней мере, так она говорила. Я подумал, наверное, Маше лучше не мучиться. И побыстрее привыкнуть к тому, что меня больше нет.
Майя медленно кивнула. Теперь она понимала всё. Понимала его стремление сбежать от самого себя. Понимала желание позаботиться о любимых людях, до полной неразделимости перемешанное с желанием отмстить тем из них, кто причинил ему боль. Не понимала только одного: что теперь делать ей?
— Когда я был маленьким, — тем временем, продолжал Кирилл, — отец рассказывал о каком-то убежище в горах, но не рассказывал, где оно находится. Или я просто забыл. Среди его вещей остался ключ в почтовом конверте, внутри конверта было написано: «вправо-влево-вверх, вправо-влево-вниз», имя «Резо Чачхалия» и какое-то непонятное слово. Я никогда не связывал одно с другим. Имею в виду, ключ и рассказы об убежище. Связал после того, как сам решил сбежать. Выяснил, что непонятное слово — название деревни в Абхазии, нашёл дом Резо, узнал, что теперь здесь гостиница, и приехал. Наудачу приехал — в порядке ли убежище, выяснить было неоткуда. Оказалось, в порядке. В подвале даже замок не поменяли, представляете? И погода — как специально для меня… Я был уверен, что всё получится! — прошептал он и опять уронил лицо в ладони.
Ближе всего к истине с самого начала была Ульяна, сообразила Майя. От жалости к Кириллу у неё щемило в груди. Но демонстрировать жалость означало лишь утвердить его в намерении совершить «самоубийство».
Кирилл поднял голову.
— Ну и что вы скажете? — не дождавшись реакции собеседницы, спросил он.
— Скажу, что причина твоего поступка — трусость и слабость, — ответила она, стараясь смягчить интонациями жёсткие слова.
Он стиснул зубы.
— Что вы имеете в виду? Я трус и слабак, потому что не смог по-настоящему наложить на себя руки?
— Нет. Трусость и слабость — отказаться от борьбы. За сына, за сестру, за своё будущее.
— Вот как? По-вашему, у меня был выбор?
— Разумеется, был. Попросить прощения у Сергея Львовича, а потом — у Маши. Добиться от Светы возможности видеть сына, если понадобится — через суд. Убедить её пойти к семейному психологу, чтобы выстроить отношения заново. Супругами, упаси Бог, вы больше никогда не будете, но ребёнка сможете воспитывать вместе. Если она такая хорошая мать, как ты говоришь, рано или поздно она бы согласилась. Договориться с банками о реструктуризации твоих долгов. Начать новое дело или найти работу, оставаясь тем, кто ты есть. Да, Кирилл, всё это кажется сложным и страшным, но разве овчинка не стоит выделки?