На следующий день Асаф пришел в семь. В калитку не зашел, хоть мы ее не запираем. Звал меня с улицы. Пил кофе и рассказывал о себе: живет в деревне под Шхемом, у него пятьдесят соток земли, большие дом и сад.
Я заметил:
- У тебя полно земли. А говорят, евреям тут места нет.
Он сморщил лоб, пытаясь понять.
- Ты хочешь купить землю на территориях? Но еврею нельзя!
- Да зачем мне она? У меня и денег нет.
- Ну да, - сказал он озадаченно.
Я понял, что попал впросак. Это издалека, до того, как приехали сюда, нам могло казаться, что на этой земле люди враждуют из-за дунамов и квадратных километров. Но дунамы-то и километры поделить было бы несложно. Их, пустых, незасеянных и незаселенных, тут вдоволь, на всех могло хватить. Не из-за них вражда.
На работу Асаф добирался полтора часа. Странно было, что после такой дороги - много километров пешком по жаре, - он еще способен был что-то делать. От еды отказался и, выпив кофе, ушел за песком. Принес его в двух двадцатилитровых ведрах из-под краски откуда-то с соседней улицы. При изящном его сложении это был большой груз - жилы выпирали под смуглой кожей, как на анатомическом муляже. Еще не начался рабочий день, а его уже водило от усталости, как пьяного. Он беспрерывно и страшно кашлял. Ира прислушалась:
- Да у него, наверно, пневмония!
Сбегала за стетоскопом, послушала...
- Вам надо провериться рентгеном.
- Потом, - сказал он. - Если есть таблетки, дай.
Она принесла антибиотик, рассказала, как принимать, он сразу проглотил две таблетки. Приготовил раствор на белом цементе и начал кладку. Я сам вызвался принести ему еду из магазина. За едой он все повторял, что просчитался и я должен ему четыреста шекелей. Я не поддавался. Подошла Дашка, он умудрился незаметно поговорить с ней и охмурил - она эти четыреста шекелей пообещала.
Вместо одного дня Асаф проковырялся четыре. Я нетребователен, но то, что он делал, не лезло ни в какие ворота, ряды шли вкривь и вкось. Асаф никогда не спорил, переделывал тут же. Дело свое знал. Хорошо работать умел, но умел и плохо, если сходило. Это меня изумляло. Мне всегда казалось, что тот, кто умеет сделать хорошо, не может работать плохо. Я сам такой. Если делаю плохо, то от неумения. Плохая работа меня мучит, и постоянные клиенты это видят и понимают: он не может работать плохо, он педант. Упрекнуть Асафа в педантизме никак было нельзя. Приходилось бросать свои дела и наблюдать за ним.
На четвертый день выработался белый цемент. Асаф ходил куда-то и вернулся ни с чем. Предложил поехать и купить. Мне надоело оставаться в дураках, и я сказал:
- Ты все время пользуешься моим материалом. Мы так не договаривались. Поехали, но за это ты оштукатуришь стенки в ванной на втором этаже.
- Нет проблем.
Оставалось работы на день. Асаф сказал:
- Завтра кончу. Справка на продажу машины есть?
- Завтра дашь мне удостоверение и получишь машину.
Рано утром Асаф принялся за работу, а я поехал за справкой. Выстоял очередь к прилавку, за которым сидела дежурная чиновница, протянул ей удостоверение Асафа.
- Ты не имеешь права продать машину арабу с территорий, - сказала она.
- Но этого не может быть! Почему?!
- Есть закон. Нельзя.
Это был удар! Я не знал, что сказать Асафу.
Он, однако, был к этому готов:
- Ты должен взять справку, что машина сломана и номер ее аннулируется. Ты продаешь ее мне на запчасти.
- Завтра попробую. Завтра ты кончишь?
- Да тут делать уже нечего.
- Мы еще на штукатурку договаривались.
- Я помню, не волнуйся.
Перед уходом он попросил пятьдесят шекелей:
- Надо же мне домой добраться.
- Пятьдесят шекелей на дорогу? У меня только двадцать.
- Давай двадцать.
На следующий день мне выдали справку. В ней стояло ивритское слово мет, мертвый. "Фиат-124" No 58-127 мертв. В русском языке это слово относится только к одушевленным предметам. Возможно, у "фиата" и была душа. Чего-чего, а души я вложил в машину много - выискивал у старьевщиков запчасти, сам поменял всю систему охлаждения.
Асаф опять не кончил работу. Он очень хотел кончить, но заходился кашлем, и руки дрожали. Он так расстроился, что не получит машину... Ира не выдержала:
- Да отдай ты ее.
- Но он же не кончил.
- Завтра кончит. Отдай.
Я вручил Асафу справку и отдал ключи: машина твоя, кончишь работу завтра.
Он удивился. Не обрадовался, не кинулся благодарить, а просто глубоко удивился. Ира приготовила ему кое-какие вещи для детей, еще что-то, нам не нужное, он погрузил все в машину и сказал:
- Отец, я тебе подарю часы. Старые, большие часы, - он показал на уровне груди, какие они большие.
Он сел за руль и покатил в сторону Бейт Лид, помахав на прощанье. Мой "фиат" кончил свою вторую жизнь, в Тулькарме пересек зеленую черту и со справкой, что он мертв, помчался навстречу жизни последней. Мы с Ирой загрустили, будто расстались с близким человеком.
Асаф исчез. Нам с Ирой было нехорошо. Даже не в незаконченной работе было дело. Он словно бы предал нас. Привязались мы к нему, что ли... Месяц спустя он появился и с порога рассказал, что возил мать в Иорданию, там ей сделали операцию на сердце.
Я решил, что он извиняется.
- Почему в Иорданию?
- В Израиле надо двадцать тысяч шекелей, а в Иордании - шесть. У меня там брат живет.
- Как машина?
- Отлично. Сто двадцать на шоссе запросто дает.
- Кофе выпьешь?
- Почему нет?
Пришла Ира. Обрадовалась, увидев Асафа, вынесла ему новую порцию вещей. Асаф медлил. Я понял, что он пришел просить денег, и ждал, когда начнет. Он начал:
- Отец...
Я отрезал:
- Нет.
Он хватал меня за руку и весело кричал:
- Ты же не знаешь, сколько я скажу! Не знаешь!
Я отворачивался, он выпалил, как что-то очень смешное:
- Десять шекелей!
Я дал и проводил его до ворот. Не успел вернуться в дом, как он окликнул:
- Отец!!!
У ворот остановился полицейский мотоцикл. Полицейский в каске, соскочив, остановил Асафа и обыскивал. Тот послушно поднимал руки и поворачивался.
- Покажи, что в пакете, - приказал полицейский.
Асаф торопливо вывалил содержимое прямо в грязь.
Полицейский брезгливо трогал вещи ногой.
- Откуда это?
- Он дал, - показал на меня Асаф.
Я кивал, сделавшись таким же, как он, суетливым и виноватым.
- А это? - полицейский выудил из вороха что-то черное и блестящее. Теперь он смотрел на меня: - Это тоже ты дал?
- Не знаю, - сказал я. - Жена собирала.
Блестящее черное платье видел впервые, но почему было не сказать: да, я дал. В сущности, я как бы присоединялся к подозрительному полицейскому. До сих пор не могу понять, почему это сделал. Конечно, мелочь, какой-то автоматизм то ли честности, то ли послушания, но ведь и на курок иногда нажимают автоматически.
- Иди спроси ее, - приказал мне полицейский.
Ира вышла, подтвердила, что платье дала она, и полицейский уехал.
Прошел еще месяц, и Асаф опять появился. На этот раз у него была другая драматичная история: ему грозила тюрьма. По его рассказу, он ни в чем не был виноват. Его отец или даже дед поставил забор на границе с соседями. Оказалось, он прихватил кусок чужой земли, сто пятьдесят квадратных метров. Теперь соседи подали в суд. Суд присудил, чтобы Асаф передвинул забор и заплатил три с половиной тысячи шекелей. До конца срока оставалось три дня, после чего Асафа забрали бы в тюрьму. Денег у него не было.
- Шесть тысяч на операцию матери, - объяснял он. - Я тогда собрал все, что могли дать родственники. Больше ничего нет. Я пойду в тюрьму - что дети будут есть?
Почему об этом должен был думать я, а не соседи, с которыми он жизнь прожил, не судебные чиновники, лучше меня знающие обстоятельства дела?