— Ну, хорошо, рассказывай, что там у тебя за предупреждение, — с сожалением сказала Гермиона.
— Только… — замялся я. — Понимаешь, это — большой секрет. Ты не должна об этом никому говорить — вообще никому, даже во сне.
— Ты меня пугаешь, Гарри, — покачала она головой. — Давай уже колись!
— В общем, понимаешь, — я уставился в пол, ковыряя пальцем коленку. — Как бы это сказать… В общем, я понял, что я — ужасный бабник.
Я посмотрел на неё. Она выпучила глаза и надула щёки, ещё и прикрыв рот ладошкой. Потом выдохнула, набрала побольше воздуха и… снова надула щёки, выпучив глаза ещё сильнее.
— Прости, Герми, — с виноватым видом сказал я.
Она, наконец, не выдержала и громко расхохоталась. Секунд пятнадцать я всё это терпел, а потом схватил её, крепко зажав рот ладонью.
— Тише ты! — зашипел я на неё. — Сейчас сюда точно кто-нибудь прибежит!
— Гарри, — с упрёком сказала она, вырываясь, — ты бы мне сказал что-нибудь, чего я уже не знаю!
— Ну, что тебе сказать… — задумался я. — Ты знаешь, что энтропия в замкнутой системе либо неизменна, либо возрастает?
— Ты мне ещё теорему Пифагора расскажи, — усмехнулась она и стала меня дразнить: — Пифагоровы штаны на все стороны равны!
— Ну, тогда не знаю, — развёл я руками. — Я тебе это к тому говорю, что лапаю всех без разбора, кто ко мне прижимается в тёмном шкафу. Анжелину, к примеру, Лизу… Дафну вот, кстати. И даже Паркинсон.
— Ду ну, ты шутишь, наверное! — махнула она рукой. — Ты ещё скажи, что младшую Гринграсс тоже…
Я с виноватым видом кивнул, а она в ужасе закрыла рот руками.
— А, понятно, — сказала она через минуту, перестав таращить глаза. — Тогда то, что ты меня… схватил — вполне нормально. Никаких претензий, — я облегчённо вздохнул, а Гермиона склонилась ко мне и крикнула почти в ухо: — Держи свои грабли подальше от меня, кобель озабоченный!
Я отшатнулся, затыкая оглохшее ухо и с упрёком глядя на неё.
— Я и с первого раза понял, — пожаловался я. — И не надо было так кричать!
— Отечественные учёные утверждают, что таким образом информация буквально выжигается в мозгу на трупиках безвременно погибших нервных клеток, — удовлетворённо кивнула она. — Зато не будешь говорить потом, что не расслышал…
— Слушай, а ты-то что ко мне целоваться полезла? — спросил я.
— Да я к тебе просто прижаться хотела, как к родному, — буркнула она. — А ты тут начал мямлить — “Герми, я…” — передразнила она меня. — Я и испугалась, что ты сейчас какую-нибудь глупость брякнешь вроде признания в любви. А я-то тебя — совсем не. Ну, и решила немного тебя утешить, чтобы ты не так страдал.
— А я тебе как раз хотел сказать, что ко мне опасно прижиматься, а то я могу и за зад схватить, — признался я.
— Да врёшь ты всё, — сказала Гермиона, подвинулась поближе и прижалась ко мне, сложив голову на груди. — На самом деле ты белый и пушистый, хоть и бабник невероятный.
Идиллию разрушила растрёпанная голова Рона, показавшаяся на чердачной лестнице. Он обвёл нас недобрым взглядом и спросил:
— А что это вы тут делаете, а? — причём, последнее “а” он тянул так пронзительно и изобличающе, что мы оба сразу почувствовали себя виноватыми.
Вот, как он пролез сквозь то узкое отверстие, а? Может, по частям? Или в Хвоста превратился? Может, Хвост — это Рон?
— Иди, иди отсюда, — шепотом буркнула Гермиона, с неохотой от меня отстраняясь.
— Рон, дружище! — обрадовался я. — А что я тебе нашёл!
— Что? — спросил он, сразу сменив подозрительность на любопытство.
— Вот! — сказал я, протягивая ему найденную в одном из ящиков тряпку. — Очень модный атласный колпак средневекового волшебника в отличном состоянии.
— Правда? — стал крутить он тряпку в руках. — Что-то не похоже!
— Если тебя кружева смущают, то в то время все мужчины кружева носили, — вклинилась Гермиона. — И даже чулки.
— Правда? — снова спросил Рон. — А как это надевают?
— Дай, помогу, — заботливо сказала Гермиона, натягивая “колпак” ему на голову. — Вот, посмотри, — подтолкнула она его к стоящему рядом зеркалу. — Красавец!
— Правда? — обрадовался Рон, с обожанием разглядывая в зеркале себя любимого.
За обедом Джинни подозрительно на него косилась, близнецы о чём-то своём гоготали, поглядывая на него, а Молли вообще не было дела, поскольку бедная женщина мыслями вся была с больным мужем. Зашедший на огонёк Сириус глянул на Рона и тихо спросил меня на ухо:
— Это то, о чём я думаю?
— Если ты опять думаешь о панталонах своей матушки, то ты — извращенец, — сказал я.
— Цирк, да и только, — покачал головой Сириус и поспешил уйти, поскольку Молли при его появлении начала “выплывать” из своего транса и зачем-то прихорашиваться.