Наконец, солдаты подхватили еврейку под руки и потащили. Она не сопротивлялась, чувствуя, что мальчик при ней, что его еще не отняли у нее.
Далее, в центре Бричан, на базаре, где стояли подводы, заготовленные под своз навербованных еврейских кантонистов, собралась масса народа, почти все женское население местечка, и раздавались такие вопли и ламентации, точно здесь происходило избиение младенцев. Я поспешно удалился от этого места скорби и встретил группу солдат, не участвовавших в реквизиции. Они довольно апатично относились к происходившему, а один из них, заметив, что я расстроен, сказал:
— Положение такое есть, коли солдатский сын, то иди в кантонисты. Наших детей берут — нас не спрашивают, а еврей, чем же лучше нас? Всем одна линия.
Дальнейшее философствование солдата было прервано неожиданным зрелищем. По улице шла еврейка еще молодая и довольно красивая; волосы у нее были распущены и растрепаны, одежда порвана, обнаженные до плеч руки были исцарапаны. Большие черные глаза бессмысленно глядели вперед, а в них, равно как и в чертах всего лица, как бы застыло выражение испуга. Еврейка не обращала ни малейшего внимания на окружающих, медленно двигалась по улице и громко пела на еврейском жаргоне какую-то монотонную песню.
— Мошкина жена, — сказал вполголоса кто-то из солдат. — Никак рехнулась, бедная, аль пьяна, может статься, с горя.
— Толкуй, пьяна! Нешто не видишь, что она из ума вышла… Сына у ней взяли сегодня в кантонисты, она, значит, с горя и ум потеряла…
За сумасшедшей солдаткой в некотором отдалении шли старухи-еврейки и жалостно причитывали. Это были похороны живого человека.
Из записок Н.А. Огаревой-Тучковой: «Однажды, ехавши из деревни Пензенской губернии в Москву, мы обогнали много подвод, на которых виднелись исключительно детские лица. Их сопровождали солдаты. Это было зимой. Отец, полюбопытствовав узнать, что это такое, спросил одного из солдат, откуда эти дети. «Из Польши, — коротко отвечал солдат. — Куда везете их? — В Тобольск», — был ответ.
Дети, на взгляд, от восьми до девяти лет, принимали подаяние отца, улыбаясь сквозь слезы.
Многие ли из них доехали до места назначения? Говорили, что это дети евреев, взятые у родителей для того, чтобы они скорее обрусели…
В своей встрече с партией будущих кантонистов Николай Семенович Лесков повествует в мемуарном рассказе «Овцебык».
…Раздражительность Василия Петровича (Овцебыка) происходила от двух совершенно сторонних обстоятельств. Раз он встретился с бабой, которая рыдала впричет, и спросил ее своим басом: «Чего, дура, ревешь?» Баба сначала испугалась, а потом рассказала, что у нее изловили сына и завтра ведут его в рекрутский прием. Василий Петрович вспомнил, что делопроизводитель в рекрутском присутствии был его товарищем по семинарии, сходил к нему рано утром и возвратился необыкновенно расстроенным. Ходатайство его оказалось несостоятельным. В другой раз партию малолетних еврейских рекрутиков перегоняли через город (Курск). В ту пору наборы были часты. Василий Петрович, закусив верхнюю губу и подперши фертом руки, стоял под окном и внимательно смотрел на обоз провозимых рекрутов. Обывательские подводы медленно тянулись; телеги, прыгая по губернской мостовой из стороны в сторону, качали головки детей, одетых в серые шинели из солдатского сукна. Большие серые шапки, надвигаясь им на глаза, придавали ужасно печальный вид красивым личикам и умным глазенкам, с тоскою и вместе с детским любопытством смотревшим на новый город и на толпы мещанских мальчишек, бежавших вприпрыжку за телегами.
Мне захотелось пойти посмотреть, как будут ссаживать этих несчастных детей у гарнизонной казармы.
— Пойдемте, Василий Петрович, к казармам, — позвал я Богословского.
— Зачем?
— Посмотрим, что там с ними будут делать.
Василий Петрович ничего не отвечал, но когда я взялся за шляпу, он тоже встал и пошел вместе со мною. Гарнизонные казармы, куда привезли переходящую партию еврейских рекрутиков, были от нас довольно далеко. Когда мы подошли, телеги уже были пусты и дети стояли правильной шеренгой в два ряда. Партионный офицер с унтер-офицером делал им проверку. Вокруг шеренги толпились зрители. Около одной телеги тоже стояло несколько дам и священник с бронзовым крестом на владимирской ленте. Мы подошли к этой телеге. На ней сидел больной мальчик лет девяти и жадно ел пирог с творогом; другой лежал, укрывшись шинелью, и не обращал ни на что внимания; по его раскрасневшемуся лицу и по глазам, горевшим болезненным светом, можно было полагать, что у него лихорадка, а, может быть, тиф.