Ерухима взяли ловцы, когда ему было 10 лет. Случилось это в первый вечер пасхи. Семья сидела за праздничным столом. В момент, когда глава семьи произнес торжественные слова молитвы, обращенные к пророку Илье, Ерухим, как того требует обычай, открыл дверь, как символ приглашения пророку, являющемуся в дом для благословения. Но вместо незримого пророка Ильи в комнату ворвались зримые ловцы, терпеливо ожидавшие этого момента…
Оставим в стороне то, что произошло в тот страшный вечер, а также последующие мытарства Ерухима. Он попал как работник в дом к крестьянину в глухомань далекого севера. Вместе с Ерухимом в том же селе очутились и два других мальчика — Лейба и Беня.
…Мой хозяин, за которым я следовал, был коренастый мужик с грубым, угрюмым лицом. Его косые маленькие глаза осматривали меня ежеминутно и страшно пугали. Двор, в который я вступил, был обнесен плетнем. Навстречу нам бросилась целая свора громадных косматых псов. Они попробовали приласкаться к хозяину, прыгали к нему на грудь, но, получив несколько чувствительных пинков ногой, отстали от него и набросились на меня. В одну минуту полы моей казенной шинели были изорваны. Если бы хозяин не разогнал этих чудовищ, то они и самого меня изорвали бы в куски.
— Ты чего не обороняешься сам? — обратился ко мне хозяин.
— Боюсь, — прошептал я, заплакав.
Хозяин как-то странно посмотрел на меня сбоку. Мы вошли в избу. Она была большая. Маленькие оконца едва пропускали дневной свет. Земляной пол был покрыт толстым слоем грязи, нечистотами и глубоко изрыт двумя жеребятами и тремя телятами, бегавшими взапуски. Разная птица, переполошенная этой беготней, подымалась с земли и перелетала в безопасные углы. Старая баба работала у ткацкого станка, другая, молодая, толкла что-то в ступе. На широких полатях горланило несколько детей. Оттуда выглядывала седая старческая голова с желтым страшным лицом.
Переступив порог, хозяин снял шапку, помолился на образа и обратился к старику:
— Отбил работника, тятя. Из рук, шельмецы, вырывали, да я ухитрился уладить. Мне достался.
— Ты чего, малец, на образа не кланяешься? — прошамкал старик.
— Нешто христианин он, — оправдал меня хозяин.
— А што ж он такое?
— Стало быть из жидов.
Старик осенил себя крестным знамением. Бабы и дети злобно на меня посмотрели.
— А для че ублюдка в избу взял? — спросила старуха, сверкнув глазами на хозяина.
— Подь, Сильвестр, отдай назад, — посоветовал старик, — а то, што с ним сделаешь?
— Попривыкнет, прок будет, в степь сгодится. Дело ему найду.
— Чего стоишь, как чурбан? Разденься, кажись, не в гости пришел, — приказал хозяин, — и сапоги сними, чего даром топтать!
Я очутился босиком. Жидкая грязь земляного пола залезла между пальцев ног. Я вздрогнул от неприятного, непривычного ощущения.
— Кличут тебя как? — спросил старик.
— Его кличут Ерухим. Это по-жидовски. Окрестим его Ерохой или Ярошкой, — решил Сильвестр.
Скоро сели обедать. Мне подали особо, в разбитом черепке, какую-то мутную, пресную жидкость и ломоть отрубистого, липкого хлеба. От первой ложки меня стошнило, но сильный голод заставил кушать.
Когда после обеда хозяин приказал мне принести из хлева сухой соломы для свежей настилки в его промокшие сапоги, у меня сердце забилось от тревоги. Я боялся страшных собак, чуть не разорвавших меня час назад. А все-таки идти необходимо было. Для большей безопасности моих ног, я начал обувать сапоги, но хозяин прикрикнул на меня.
— Чего обуваешься? Тут рукой подать.
Весь дрожа от страха, я вышел, но в сенях остановился. Я осторожно высунул голову за дверь, осматривая двор. Проклятые собаки тотчас заметили меня и устремились к сеням целой стаей со страшным лаем. Я стремглав пустился в избу.
— Псов спужался? — спросил хозяин. — Палагея, налей помоев псам, пусть Ярошка вынесет, подаст и познакомится, — приказал хозяин молодой бабе.
— Чего балуешь ублюдка? — заметил старый. — Нетто так не обойдется? Псы разумнее его: узнают, што тутошний и сами лаять перестанут.
Я вынес целую лохань пойла псам. Хозяин вышел со мною. Я тайком захватил краюху хлеба и несколько кусков мякоти. При виде пойла собаки не трогали меня, а только посматривали на лохань, подпрыгивая и вертя хвостами. Я поставил лохань. Собаки с жадностью бросились на помои, а хозяин, познакомив меня с кличкой каждой собаки, ушел, приказав мне остаться с ними. Когда лохань была опорожнена и облизана, некоторые из собак опять начали косо посматривать на меня, рыча и скаля зубы. Чтобы задобрить недовольных, я достал хлеб из кармана и по кусочкам начал швырять то одной, то другой.