А мальчишка, захлебываясь, сыпал:
— Полтора целковых я тебе оставляю, чтобы ты не думал, что я смоюсь. И малинки никакой не бойся. Первый буду пить, сам посмотришь. И мятных лепешек достану, чтобы женка твоя не расчухала, когда станешь с ней балакать. Со мной, дядя, не пропадешь на свете. Будь ласков…
Дождь лил по-прежнему.
Сыроежкин с мальчишкой уже по нескольку раз потянули из горлышка бутылки.
Захмелевший Сыроежкин воспрянул духом.
От уныния не осталось и следа.
Он встряхивал головой, двигая косматыми бровями, часто вскакивал с груды кирпичей.
И, выставляя то одну, то другую ногу, уже сыпал рассказ за рассказом о своих маньчжурских подвигах.
А мальчишка, тоже опьяневший, раскрасневшийся сквозь грязь и загар, весело смеялся лукавыми черными глазами.
Потом Сыроежкин, старательно хрупая мятные лепешки, дышал в лицо мальчугану:
— Ну как, сынок? Не пахнет? Все в порядке?
— Все в порядке, — отвечал пьяный мальчишка. — Можешь… топать к бабе. Опре… деленно.
Дарья Егоровна обычно спала без снов.
Но в ночь под троицу перевидала их много.
То снился ей муж, раздавленный трамваем, и она плакала, глядя на его кровавые обрубки вместо ног. То била его туфлей за пропитые деньги, а он кричал, как всегда:
— Егоровна! Не бей! Бить-то ведь некого!
То дралась с накрашенной девкой, которая обнималась с мужем.
Слышала сквозь сон дребезжание звонка.
Но сон так долил, что не было мочи подняться.
Вот зашлепала по коридору квартирная хозяйка.
Заскрипела комнатная дверь.
Дарья Егоровна открыла глаза. Сон сразу слетел с нее.
Она поднялась с постели, но еще ничего не могла толком разобрать.
Муж стоял среди комнаты, переступая неверными ногами, стараясь удержать равновесие.
Он был без шапки, в нижней рубахе, грязной и мокрой. Брюки сползли.
Он громко икнул и, тараща посоловелые глаза, заговорил, еле-еле ворочая языком:
— Ты думаешь — я пьян?.. Ничего… подобного… Вот… дыхну и… и… и… ничем… не пахнет… Я — жертва… пппо… няла… Жертва… банди… тизма. В аккурат. Прра… вильно. Наганы… Ну, а мне жизнь… дороже. Вот… В масках… все честь честью. Как полагается… И восемь целковых и толс… товку — начисто… Все в порядке.
Дарья Егоровна вышла из оцепенения. Взвизгнула:
— Мерзавец! Ты — опять?..
Метнулась в угол, где стояла новая, еще не бывшая ни в каком употреблении швабра.
Симуляция вооруженного грабежа не удалась.
Серый костюм, как когда-то в ранней юности рубашка с вышитым воротом, придал Роману Романычу решимость и непоколебимую веру в успех в любви.
И в троицу, то есть на другой день, как костюм был сшит, Роман Романыч отправился к Смириным.
Его уже не смущала история с тригонометрией.
Да и что — тригонометрия. Разве эта глупая труба на трех ножках могла стать помехою его счастью?
А Роман Романыч был счастлив, так как глубоко верил, что любовь его встретит взаимность.
«Моя безупречная красота победит — иначе и быть не может», — думал Роман Романыч, собираясь к Смириным.
Перед тем как выйти из дома, он проделал небольшую репетицию предстоящей встречи с девушкою.
«Сперва я, конечно, вхожу».
Роман Романыч легко, эластично, подражая походке того клиента, прошелся по комнате и остановился перед зеркалом. Снял шляпу и, улыбаясь, прошептал:
— Добрый день, Вера Валентиновна!
«Обворожительная улыбка», — с удовольствием подумал, любуясь на свое отражение.
«Предложила, понятно, сесть».
Роман Романыч галантно поклонился, сел, слегка поддернув на коленях брюки, прикоснулся лакированными ногтями к белому галстуку-бабочке.
— Ну-с, как течет ваша жизнь молодая? — прошептал, делая томные глаза.
Шепотом приходилось говорить потому, что за стеною, в кухне, находилась Таисия.
На вопрос о командировке, который Вера, безусловно, задаст, — опять улыбка, но уже с оттенком грустного сожаления, многозначительная игра глазами и ответ:
— К чему эти мелочи? Командировка, понимаете ли нет, деталь. Что она значит в сравнении с вечностью? Побеседуем лучше о более нежных вещах.
Окончив репетицию, Роман Романыч вышел из дома, приятно взволнованный.
На улице ему казалось, что встречные, особенно женщины, смотрят на него с необычайным интересом, даже как бы с изумлением.
Это доставляло большое удовольствие, и, чтобы продлить его, Роман Романыч не сел на трамвай, а отправился пешком.