Ближе к концу 1956 года деду выделили туристическую путевку в Польшу – на то ли премьерный, то ли закрытый показ «Войны и мира» (с Одри Хепбёрн). В Варшаве Гарегин-папи познакомился с некой итальянской актрисой по имени Микаэла, и между ними вспыхнула страсть. Микаэла была старше деда, у нее был венгерский паспорт, поэтому она смогла приехать на этот показ. Она хотела достать для Гарегина-папи немецкий паспорт, но дед не пожелал рвать со своей армянской семьей, поэтому скоро эта итальянская актриса жила уже в Капане – в той самой новой квартире.
Квартира, в которой жила Сати-тати с сыновьями, была по адресу ул. Чаренца, дом 2, квартира 4, а вторая – на той же улице, но по адресу дом 4, квартира 2 – была как бы дедовским рабочим кабинетом. Ее-то Гарегин-папи и чутка обставил к приезду Микаэлы. Квартира находилась на первом этаже, сам дом еще не был построен до конца и окна были заколочены. Дед часто оставался там под предлогом, что у него много работы, а дети дома отвлекают. Итальянка при свете дня оставалась там же, с дедом она выходила погулять только ночами. Бабушка ни о чем не подозревала, потому что, как сама уверяет, дед продолжал в нужной мере исполнять супружеский долг. У Геворга-хопара есть версия об отношениях деда с этой актрисой: якобы они вместе писали сценарий экранизации «Воспитания чувств» Флобера, свидетельством чему приводится страница из записной книжки деда, где тот отметил, что хорошо бы как-нибудь снять по этому роману кино.
В начале 1957 года Сати-тати узнала, что ее родители пропали из Ленгрупы, – знакомые рассказали, что они так и не встроились в обычную жизнь, поэтому задумали побег. Поиски местной милиции, а также Гарегина-папи и Саркиса с братьями ни к чему не привели, и только месяц спустя их нашли в поле недалеко от Пгверча, где они соорудили маленькую землянку. Нашли их, к сожалению, в плохом состоянии: прадед был уже мертв, а вот прабабушку милиция довезла до больницы, где за ее спасение взялась Сати-тати, работавшая тогда медсестрой в хирургическом отделении. К сожалению, так и не придя в себя, прабабушка скончалась на руках дочери. В день, когда опечаленная этим событием Сати-тати возвращалась домой, она механически, находясь в прострации, проверила почтовый ящик, где нашла квитанцию – это почтальон перепутал коммунальные счета и кинул ее в ящик другой квартиры. Бабушка, увидев, что перепутаны номера дома и квартиры, решила воспользоваться случаем и отнести бланк в соседний дом – отдать его деду, а заодно сообщить о смерти матери. Сама она рассказывает, что по дороге ее охватило беспокойство – уж очень большой счет выходил по тому адресу. В общем, она постучала в дверь – и ей открыла яркая и высокая Микаэла. Так и не сумев по причине отсутствия общего языка объясниться с ней, бабушка лишь отдала ей квитанцию и ушла.
Вечером дед, придя домой, застал плачущих сыновей – Сати-тати дома не было. Она явилась ближе к полуночи и рассказала, что каталась в тесном автобусе по дороге в Каджаран и обратно, где ее лапали все кому не лень, а потом выпивала в ресторане в горах подальше от дома, где позволяла всем примерно то же самое, но еще и опьянела изрядно. Разгорелся скандал, и Сати-тати побежала выцарапать глаза Микаэле. На улице она оступилась, упала и потеряла сознание. Гарегин-папи перенес ее в квартиру и уложил спать, и когда Сати-тати проснулась на рассвете, то выяснилось, что она потеряла память. Дед рассказал ей о себе и показал детей – реакция была нулевая. Показал на календарь, но и это не помогло. Гарегин-папи попытался ей что-то растолковать о Второй мировой войне, но бабушка сказала, что ничего не помнит. До вечера они просидели дома: из Ленгрупы приехала Арекназан, чтобы посмотреть за детьми, а дед с бабушкой сидели в другой комнате. Гарегин-папи боялся обращаться в больницу, потому что бабушку могли уволить. Он расспрашивал Сати-тати о том, что сам прекрасно знал: как тебя зовут? кто твои родители? сколько тебе лет? На все Сати-тати отвечала: «В душé не чаю». Она говорила именно так, по-русски, но с исковерканным смыслом. Да и память у бабушки была исковеркана – уже позже она, например, знала мои любимые блюда, но ничего не помнила про свое детство. Долгое время я думал, что это все по причине ее любви к внукам и самоотверженности. Все время общения с бабушкой я постоянно удивлялся, почему она помнит всякую фигню про меня – типа цвета моих и Геворга-ахперя сандалий в детстве («У тебя сначала были красные кожаные без пятки, а у Гевика – кожаные синие, но его синие скоро протерлись, поэтому тебе купили другие, синие с пяткой, а твои красные без пятки носил Гевик, но ему было неудобно, поэтому вы потом опять поменялись, но ты потерял правую сандалию, потому что тебе тоже было неудобно, но ты терпел, а без пятки легко потерять сандалию, поэтому несколько дней ты не выходил из дома, а Геворг за компанию тоже не выходил, пока папа не принес две одинаковые пары зеленых резиновых сандалий, которые ты и Гевик носили всегда, когда выходили из дома вместе, а когда он просто куда-то уходил, то всегда был в своих синих сандалиях…» – и так она это рассказывала, без привязки сандалий к другим историям, от моих двух лет до десяти, пока не переехала в Москву) или того, в какой последовательности разбивались предметы из чайного сервиза («Было двенадцать чашек и двенадцать блюдец. Прекрасная коллекция – нам Ашхен ее подарила как приданое. Первую тарелку дед забыл во дворе. Потом у нас в гостях была твоя двоюродная бабушка Марус, которая гадала на гуще и случайно отбила ручку у чашки. Марус тогда была молодая и постоянно гадала себе на жениха. На ней потом хотел жениться Меруж, а мама Меружа, бабушка Махмур, была чеченкой. И когда Меруж сказал ей, что хочет взять армянку, то та ему все запретила. А Меруж и Марус любили друг друга. Тогда Марус моя взяла с собой Аршалуйс, мою другую сестру, и они пошли к Махмур просить руку ее сына. Это был скандал: в Армении армянка просит руку сына у чеченки. И когда они к ней пришли, то начали нервничать, и поэтому Марус тут же скинула на Аршалуйс – что это она хочет выйти за Меружа. Махмур, гордая собой, согласилась. И только в день свадьбы, когда Марус вышла к жениху, Махмур узнала, что ее обманули. Так осталось одиннадцать чашек и одиннадцать блюдец. Потом к нам приходил приятель деда, футбольный судья, и разбил сразу и чашку, и блюдце, потому что держал так, за кончики, как будто бы кофе мой шваброй пахнет. Так осталось десять чашек и десять блюдец. Потом был мой день рождения и наша соседка Суне с третьего этажа второго подъезда принесла компот, который потом не получилось отмыть с трех чашек, и я их выкинула. Так осталось семь чашек и десять блюдец. Потом родился твой дядя Геворг, и когда мы приехали из роддома, то был праздник, после которого недосчитались двух блюдец и одной чашки. Так осталось шесть чашек и восемь блюдец. Потом я уронила одно блюдце, когда мыла посуду, потому что засмеялась, когда Гарегин сказал, что мне бы нужна дочка, потому что у правильных мам растут правильные дочки, а не сыновья. Так осталось шесть чашек и семь блюдец. Потом Гарегин позвал в гости много людей, а одному из гостей (киноактер – давидбек, шмавидбек, откуда-то оттуда, но полный придурок – с длинным ногтем на мизинце, которым в зубах ковырял, потом в ухо засовывал, а потом сказали, что умер от сифилиса) подала кофе в другой чашке, но на седьмом блюдце. После этого вечера Гарегин-папи выбросил в мусорку лишнее блюдце, чтобы я не позорилась. Так осталось шесть чашек и шесть блюдец. Потом этот шпион-еврей Элинберг-Эренбург попросил себе посуды и дед отдал ему один комплект. Так осталось пять чашек и пять блюдец. Потом Гевик, когда стал ходить, начал разбивать всю посуду. Сначала он сломал одно блюдце, потом другое. На первое он наступил, у него шрам до сих пор на пятке, а второе уронил и упал, порезал себе бедро – тоже шрам есть, пусть покажет. Так осталось пять чашек и три блюдца. Потом дед, Гарегин-папи, когда мы с ним поссорились из-за того, что я не захотела идти с ним в кино, показал, что я безграмотная и не знаю манер, и на этот раз выкинул в мусор уже две чашки, которые были без блюдец. Так осталось три чашки и три блюдца. Так мы с ним ходили в кино, где я смотрела в фильмах только те моменты, где сервировали стол, проходили балы или герои садились на лошадей. Остальные моменты в фильмах Гарегин-папи считал лишними для меня. Сам он фильмы все знал наизусть, поэтому мо