Тогда Саркис, брат бабушки, предложил свою дачу в Пгверче, но Гарегин-папи отказался (дядя говорит, что тот чувствовал себя виноватым перед бабушкой, поэтому старался все делать сам). Саркис, к тому моменту уже приближающийся к посту секретаря райкома, конечно же, обиделся, но дед растолковал, что это еще и небезопасно, потому что бабушку могли там обнаружить. Тогда Саркис рассказал, что девять месяцев скрывал там свою жену, чтобы та вынашивала ребенка для его грузинского друга. Гарегин-папи, понимая, что его аргумент больше не работает, накинулся на Саркиса за это признание, упрекнув в нагромождении сложностей по жизни, – так они снова сильно поссорились. Дед несколько недель искал подходящую дачу, но в конце концов смог найти только небольшую бывшую конюшню между Вачаганом и Багабурджем-Пгверчем – на возвышении, которое называлось Тжырани-хут («холм равновесия»). Все, в том числе и бабушка Арекназан, в начале марта под покровом ночи переехали жить в эту конюшню, в которой, как вспоминает Геворг-хопарь, каждую неделю тратили по флакону духов «Красная Москва», чтобы перебить смрадные запахи.
Глава 10
Общество держится на взаимоподражании
Чтобы добраться до конюшни, нужно было на «Виллисе» ехать до конца села Вачаган, а оттуда пешком или на лошади/осле/муле добираться по не самым удачным тропинкам около трех километров. Воду для бытовых и хозяйственных нужд Гарегин-папи вначале носил в ведрах из истоков реки Вачаган (два километра туда-обратно), а потом повезло: Саркис нашел, чем помочь, – пригнал повозку с рассохшимися колесами. Геворг-хопарь вспоминает, что отхожего места не было, пока Саркис не вырыл яму. Саркис еще много чем помог: принес утварь, помогал Арекназан с посевной, построил внутри конюшни перегородки, а также подарил двух мулов – Мамуку и Бачуку. Дядя вспоминает, что комфорт в конюшне был нулевой, а удобства создавались семейной атмосферой, где каждый приходил другому на помощь, потому что больше некому было. В конюшню еще переехала сестра деда Назик со своим почти еще грудным сыном Вруйром и мужем – машинистом поезда Капан – Ереван. Иногда заглядывал водитель «Виллиса» из отдела культуры, которого, так же как и брата деда, звали Григорием.
За детьми следила Арекназан, ставшая главной в конюшне и первой, кто приноровился к тяжелым условиям, несмотря на княжеский титул. Когда прадеда Геворга отправили в Сибирь, она начала подрабатывать – вышивала перламутровые виниловые подставки под чай и кофе для соседей и их знакомых; до конца жизни у нее появлялись ухажеры, но она их неизменно отшивала. Хотя Гарегин-папи по самодурству захоронил найденные в лесах Шикагоха чужие останки под именем своего отца, Арекназан была уверена, что муж еще вернется. Войны, репрессии, отъезд старшего сына, неустроенность младшей дочери, личное одиночество – Арекназан справлялась с этими тяготами. В Тжырани-хуте она учила детей ловить бабочек, кидать камни блинчиками в реку, сражаться на деревянных мечах и собирать грибы. Арекназан сама для женгялов-хац (это такая лепешка с зеленью) собирала кервель, вюлук, крапиву и прочие травы. Она стала ассистентом Ильи Айпетича, которому постоянно нужны были то горячая вода, то чистые тряпки. Еще она запустила производство тутовой водки, чем порадовала тройку картежников – Саркиса, мужа Назик и Гришу-водителя. Но главное, она вплотную взялась за дядино воспитание – и позже сыграла важную роль в его стремлении стать архитектором. С пяти лет прабабушка чертила вместе с маленьким внуком домики, помогала ему строить скворечники и делать шахматные фигуры из теста и овощных смесей. Гарегин-папи привез из города несколько маленьких дубов и сосен и посадил по периметру конюшни, а Арекназан сказала, что в 20–25 лет дядя срубит их и построит тут новое родовое гнездо.
В это же время мой трехлетний еще тогда отец невзлюбил Арекназан. Большую часть времени Горгом-папа проводил с Мамукой и Бачукой, катаясь на них и часто падая. Его замечали разговаривающим с мулами, он травился едой, которую насыпали животным, и брал с них пример: пытался испражняться как они, бекать и мекать, а однажды и вовсе получил затрещину от Геворга-хопара за то, что съел собственные экскременты. От превращения в дикаря его не уберегли: с прогулок по полям мой отец возвращался то с огромным ужом, то с маленьким рысенком. Дядя говорит, что уже в трехлетнем возрасте у папы как минимум в трех местах был сломан нос, потому что он взял в привычку ходить, засунув руки впереди за пояс шаровар – он не успевал вытащить их и амортизировать падение. Это было опасно еще и тем, что Горгом-папа рос слабым, но увлекающимся человеком; при виде крови или поцарапавшись, он падал в обморок, и прабабушке приходилось искать его в окрестностях, где он валялся без сознания.