Когда разочарованный Григорий вернулся обратно в Капан, то узнал, что крестьяне сожгли отцовского коня. У Геворга был жеребец с пигментацией, которую прадед замазывал меловой водой, чтобы тот выглядел белее. И вот коммунисты заменили мел на известь да еще добавили к раствору пороха. И когда прадед вывел коня за ворота на солнце, тот скинул его с себя, долго прыгал, а потом вспыхнул и сгорел. В 1926 году Арекназан родила прадеду Геворгу сына, которого нарекли Гарегином, а в 1929-м – дочь Назик (имя в честь мамы Карса). В 1933 году крестьяне записали на Геворга убийство беременной крестьянки, которая якобы носила его ребенка и могла опорочить его честь. Прадеда раскулачили, объявили врагом народа и сослали в Сибирь. Перед ссылкой он рассказал Арекназан, что под стеной их дома зарыты два клада – один с оружием, другой с золотом. На клад с золотом умудренная прабабушка нарисовала карту, а сам клад перепрятала, а вот в кладе с оружием (в частности, два маузера и патроны), который нашел Григорий, оказался и кортик, который она когда-то подарила Карсу. Арекназан долго была в шоке, увидев его на поясе у Григория, когда тот пришел показать ей найденные пистолеты, – так она поняла, что Геворг убил Карса.
Арекназан и ее дети (плюс Каро – сын двоюродной сестры прадеда Геворга) стали изгоями, их лишили имущества и поселили в подвальном помещении в здании напротив их теперь уже бывшего дома. Их не приняли в колхоз. Прабабушка убирала дерьмо в свинарнике и прислуживала тем, кто некогда прислуживал ей, а малолетний Гарегин-папи продавал холодную воду (это имело символический смысл, просто побираться считалось ниже человеческого достоинства), но все его кувшины разбивал вдребезги злорадствующий пролетариат.
Григорию тогда было 23 года, и он был единственным, кто зарабатывал. Используя фотооборудование, купленное еще прадедом Геворгом, он снимал торжественные колхозные мероприятия. Денег давали за это мало, да еще и не помогали с заменой деталей, так что приходилось терпеть и выкручиваться. Григорий вынужденно пропустил открытие спартакиады и вручение селу трактора от райкома, за что криворукие дурачки, работающие в сельском фотоклубе и не сумевшие должным образом отснять эти события для районной газеты, получив выговор в колхозе, его побили и разбили фотоаппаратуру. Еще они пригрозили, что будет хуже, если он не сделает фотографии по случаю приезда представителей райкома с важной проверкой.
На следующий день Григорий смог уговорить райком стоять неподвижно перед его самодельной камерой-обскурой в течение примерно часа. Геворг-хопарь рассказывает об этом так: «Твой оскорбленный, но смелый дед, вынужденный перебиваться сомнительными съемками, мог гордиться, что на целый час прервал работу неумолимого механизма беспощадной и, понимаешь ли, в чем дело, безудержной сталинской машины смерти, вершившей разрушительные операции». К сожалению, снимки вышли кривые, потому что веселые райкомовцы все равно двигались. Колхозники, как и обещали, сломали Григорию пальцы. И пока Арекназан отвлекалась на уход за ним, малолетние Гарегин-папи и Каро, зарядив маузеры, поперлись в порыве мести убивать председателя колхоза. Они вышли на дорогу, идущую от нашего бывшего родового поместья, и напротив них оказался председатель с пьяной делегацией. Каро и мой дед обогнули их по кустам, вышли обратно на дорогу, прицелились председателю в затылок, но Каро выстрелил первым. Пуля разорвалась в стволе, раздробила Каро руку, а осколки угодили ему в глаза. Было темно, и пьяные коммунисты даже не обратили на это внимания. Когда они ушли и дорога опустела, то Каро, до этого сдерживающий боль, взял у моего деда второй пистолет и пустил себе пулю в живот. Его тело Гарегин-папи оттащил далеко от Шикагоха и той же ночью похоронил вместе с маузерами в горах. Григорию и Арекназан он сказал правду, но те были чересчур уставшими, чтобы горевать.
Глава 6
Плохие люди, как правило, лучше хороших
В день, когда Григорий фотографировал капанскую делегацию, произошло еще одно немаловажное событие. Двадцатипятилетний судья, прибывший с представителями райкома, влюбился в Арекназан, хотя ей к тому моменту было уже около сорока лет, на вид все шестьдесят, и она была матерью троих детей. Он был дагестанцем, звали его Ариф (что на армянском значит «лох»), и все лицо его было покрыто глубокими оспинами. Желая добиться расположения моей прабабушки и понимая, что имеет дело с пусть и бывшей, но княгиней, Ариф сначала действовал благоразумно. И когда в 1933 году Арекназан ему сказала, что он молодой и глупый, то он пропал из виду на пять лет, а в 1938 году приехал опять и первым делом обратил внимание прабабушки на свою бороду и на то, что он теперь занимает большую должность в Ленгрупе. Он предложил Григорию и Арекназан написать письмо, в котором бы они отреклись от прадеда Геворга, потому что это единственная возможность для нашей семьи быть принятыми в колхоз, но дело дошло до конфликта, и Григорий высморкался в подготовленные судьей бумаги.