Я не удержал тяжкого вздоха и ткнулся лбом в зеркальную поверхность. Ну сколько уже можно? Жить воспоминаниями и иллюзией несбыточного будущего? На улице весна. Сирень цветет и душистый шиповник. Жужжат шмели и труженицы пчелки. И в доме явно не хватает цветов. Все вазы стоят пустыми. А на кромке зеркала лежит слой пыли.
Этому дому явно не хватает хорошей хозяйки. Домработница, какой бы исполнительной она ни была, никогда не станет заботиться о чужом жилище, как о своём собственном. И ведь я пробовал завести женщину, пытался разделить свою жизнь с кем-то ещё. Только вот ни с одной не сложилось. Сам не знаю, почему. Может оттого, что я слишком много времени уделял работе? Или оттого, что в каждой женщине я непременно искал черты Айрель? А, может, просто старался плохо? Так или иначе, но в этом доме так и не появилось хозяйки. И в ближайшее время не предвиделось.
Я вытер пыль пальцем. А палец вытер о платок, что нашелся в кармане. Всё же педант из меня вышел знатный, даже самому смешно. И раз больше некому тут прибраться, то стоит сделать это самому. Окна распахнуть и впустить свежий аромат молодой весны. Шторы вытрясти, а может, даже и ковры выбить. Что там ещё полагается делать? Надо будет спросить. Посоветоваться у кого. И, если освобожусь сегодня пораньше, обязательно займусь хозяйством. Ни к чему просиживать в приемной, когда пациентов нет.
Я в который раз пригладил волосы и направился к двери. Раз уж собрался сегодня раньше, то можно заскочить в лавку булочника. Они как раз к девяти открываются.
Я потянулся к дверной ручке, но не успел её коснуться. Громкий звон колокольчика ударил в самое ухо, и я, поморщившись, прижал ладони к голове.
Я уж и позабыл, какой громкий здесь звонок. У домработницы есть свой ключ, а гости у меня бывают не часто. С тех пор как я обзавелся отдельным кабинетом, посетителей в моём доме заметно убавилось, если не сказать, что их и вовсе не стало. Лавочник в выходные никогда не заглядывает. А потому я крайне удивился нежданному гостю, да ещё такому раннему.
И удивление мое лишь усилилось, когда я открыл дверь.
Её невозможно было не узнать.
Волосы темно-русые, что обрамляют лицо мягкими волнистыми локонами. А на макушке пряди выгорели, блестят чистым золотом. Глаза — спелые карие вишни. И в них живёт солнце. Яркое, жгучее, родное. А на носу проступили рыжие веснушки. И хочется коснуться, проверить, не нарисованные ли.
— Здравствуй, — сказала она, прерывая неловкое молчание.
— Здравствуй, — вторил ей в ответ, совершенно не представляя, как себя вести.
— Может, впустишь? Или так и будешь держать на пороге?
Она улыбнулась, и улыбка эта озарила все вокруг. И в сумрачном холле, где всегда не доставало дневного света, кажется, сделалось светлее.
Она уверенно вошла в дом и, стянув лёгкий жакет, стала с любопытством озираться вокруг. А я разглядывал её. Не мог оторвать взгляда.
Сколько ей сейчас? Шестнадцать? Вроде ещё ребёнок. Но уже и не совсем. Бедра широкие, приятно округлые. И грудь полная, затянута в тесный корсет и, пожалуй, привлекает к себе излишнее внимание. А может, нарочно выставлена напоказ, подчеркивая очевидное. Что моя девочка выросла. Расцвела. Хороша стала до безумия. До закушенной губы, до стиснутых до боли пальцев и головокружения, что накатило внезапно и так же быстро отступило.
Будь я на месте родителей — не позволил бы ей столь открытого наряда. Ещё бы и трёпку знатную устроил. Ходит тут, понимаешь ли. Соблазняет холостых мужчин. И холостых стариков заодно.
— Ты одна приехала?
— Да, а что? — легкомысленно отозвалась она. — Считаешь, мне нужен присмотр?
Мне показалось, или она и впрямь кокетничает? И взгляд этот озорной.
— Приличным девушкам не пристало разгуливать в одиночестве. Тем более в чужом городе.
— Почему?
— Нехороших людей вокруг много. Вдруг кто обидит…
— А ты не обидишь? — игриво спросила она, а у меня возникло чувство дежавю.
— Не обижу. Я же целитель. Одарённый, — добавил зачем-то, чувствуя себя невероятно глупо.
— Ты так же сказал в нашу первую встречу, — вымолвила она, и у меня сердце ухнуло в пятки. А потом взлетело и забухало у самого горла, сбивчивым стуком отдаваясь в висках
— А здесь почти ничего не изменилось, — она обвела взглядом помещение и остановила свой взор на мне.
А я никак не мог поверить. Мысли всё путались. Сбивались. И догадки, одна нелепее другой, рождались в голове.