Джон вздрогнул при упоминании того места, в котором он полностью терял себя от исповеди к исповеди, где вскрывались наружу гнойники его совести и где, по его предчувствиям, грозилось разразиться нечто страшное. Он едва смог отойти от скорбной задумчивости, которая была ни к чему этим прекрасным утром.
— Можно и сходить, если недалеко.
— Я тут вспомнил кое-что: вы говорили, что были на площади Якобинцев. Но знаете ли вы, что названа она вовсе не в честь революционеров? С XIII века там обосновался монастырь братьев проповедников ордена Святого Доминика. То есть это те же доминиканцы, которых стали во Франции называть якобинцами после того, как Филипп II Август передал им во владение здание в Париже, откуда они отправлялись в паломничество по Пути Святого Иакова в Компостеллу. А в 1865 году архитектор Гаспар Андре и скульптор Эжен Делапанш воздвигли фонтан, посвящённый четырём людям искусства, внёсшим вклад в украшение города. Их имена ничего не скажут вам, Джон, поэтому нет смысла их перечислять. Добавлю только, что два имени были стёрты; осталось неизвестным, чьи это были имена и почему их стёрли. Позади фонтана в XVI веке находилась печатная мастерская, где был отпечатан первый экземпляр всем известного «Пантагрюэля».
— Вот оно как… а я и правда думал, что это в честь якобинцев, которые революционеры, — Джон чувствовал, что ни разу бы в жизни не стал говорить о таком; но в последний момент подумал: его жизнь слишком неинтересна, чтобы сейчас молчать и не говорить о таких вещах, о которых бы он ни разу не заикнулся. К тому же, эти пространные разговоры и слушание звонкого голоса Кристиана вовсе не раздражали, а очень наоборот; даже немного отвлекали от мрачных мыслей, могущих закрадываться в голову Джона в любое время.
— О, это ошибка многих приезжих! На самом деле, Лиону не за что чествовать этих людей… Впрочем, это уже глубокая история. Она нам ни к чему, — в это время они дошли до улицы де Брест и стали идти по ней вверх.
— Жаль, что мы не встретились чуть раньше, потому как недалеко от нас находится площадь Белькур — одна из красивейших площадей Лиона. Точнее, это парк, там чудесно, особенно в весенне-летний период, но и сейчас там цветут поздние цветы, и не со всех деревьев опали листья. Там стоит величественная статуя Людовику Четырнадцатому, который, я уж думаю, вам известен хотя бы по школьной программе. Там фонтаны, прекрасный вид на Базилику Нотр-Дам-де-Фурвьер!..
— Если ты считаешь, что нужно туда сходить, давай сходим.
— Посмотрим, будете ли вы такого же мнения, когда мы пройдём всё то, что запланировано на сегодня.
— Нет-нет, это я посмотрю на тебя, в каком состоянии будешь ты, ибо мне, человеку, живущему в Лос-Анджелесе, ваши расстояния кажутся мизерными.
Примерно так и продолжалась их прогулка: много созерцания, совсем мало — мелких перепалок и достаточно — какой-то установившейся между ними то ли нежности, то ли взаимопонимания, то ли их симбиоза. Джон начинал понемногу открывать для себя этот город, полный тайн, очарования и кокетства; вот и узкая улочка с не очень приятным для него названием Мерсьер представилась в новом свете — оказывается, то было место торговцев и само название шло от слова «меркатор»(торговец). Именно сюда наравне с торговцами перебрались и печатники, своим ремеслом внёсшие огромный вклад в процветание Лиона; в шестнадцатом веке Лион был третьим в Европе среди центров книгопечатания. И именно на этой улице, в одной из мастерских, работал гравёром известный Ганс Гольбейн Младший. Однако ж, увы, эту улицу постигли и несчастья: к середине прошлого столетия торговые лавки исчезли оттуда, заменившись борделями и секс-шопами, что сильно подпортило репутацию улицы. В 70-х годах мэрия решила избавиться от старинных домов, и именно поэтому в северной части улицы можно наблюдать низкие панельные дома. Правда, дома пятнадцатого века здесь всё же сохранились благодаря жителям; Джон мог приметить их, когда входил со стороны площади на де Брест.
Они продвигались по той же улице де Брест; в конце концов Крис предложил перейти на параллельную ей улицу Президента Эдуара Эрьо — она была, по его словам, «шире и просторнее, да и камень, из которых сделаны дома, был белее и ярче». Для этого они достигли первого перекрёстка и перешли на Тюпен — тёмную улицу, сужавшуюся вдали. Улица Президента Эдуара Эрьо была действительно в два раза шире предыдущей; они вышли и увидали ряд зелёных деревьев на той стороне, росших, казалось, из крыши кафе.
— Мне кажется, или каждая улица имеет свою собственную атмосферу? — вдруг спросил Джон, перед этим о чём-то задумавшись. Кристиан посмотрел на него и усмехнулся.
— О да! Конечно, я хоть и живу здесь, но совсем не в центре, но бываю много где из-за работы, потому имею уже некоторое мнение о здешних улицах. Например, эта улица полна помпезности и пафоса; здесь много фешенебельных магазинов. Кстати, если нам повезёт, мы сможем пройти по трабулю… знаете ли вы, что это такое?
— Какие-то катакомбы? — Константин повёл бровью. Кристиан тут же рассмеялся, что заставило того почувствовать себя неловко.
— Нет-нет, это отнюдь не катакомбы, а просто подземные улицы, я бы даже сказал, что крытые. Их разбросано по Лиону несколько сотен. Во времена Ренессанса, когда началась плотная застройка домами, появилась необходимость в создании таких трабулей. Вход в трабуль закрыт дверью, а сам он проходит под домом, потом выходит во двор и проходит через противоположную часть дома. Таким образом, можно войти в одну улицу, а выйти — совершенно на противоположной. Но трабули не сокращали путь, ведь они состоят из темных переходов и крутых лесенок. В их сплетении можно потеряться. Нынче они охраняются государством. Однако это очень любопытное место, и, если мне не изменяет память, чуть дальше мы встретим такой трабуль и перейдём вновь на де Брест, чтобы зайти к собору спереди.
— Там, должно быть, темно и очень неуютно… — заметил Джон.
— Отнюдь! Правда, что темно — не поспоришь, но очень даже уютно. Вы увидите! Они, несмотря на свою запутанность, для местных жителей порой очень сокращают путь. Но вам одному, конечно, я бы не советовал так переходить… да и мест таких вы не знаете.
— Слушай, я плутал по настоящим катакомбам. Думаешь, я заблужусь в этих трабулях?
— О, всё забываю вашу профессию… Наверное, вам не впервые таскаться по таким местам… — едва сдерживая усмешку, говорил Кристиан, лукаво на него поглядывая.
— Я тебе ещё больше скажу: наверняка в ваших les Traboules (сказал специально по-французски и нарочито исковеркал) водится демонов столько, сколько вы себе даже не представляете. Поэтому это я бы тебе не советовал там ходить слишком поздно…
Крис не стал спорить, наверняка припомнив недавнее приключение. Жуткие воспоминания были явно свежи в его голове; Джон даже пожалел, что перевёл тему на свою любимую.
Они молча прошли до перекрёстка с улицей Гренет — здесь, увы, не происходило ничего выдающегося и здесь не жил никто известный; здесь было просто красиво и приятно гулять. Правда, Кристиан тут же добавил, что, может, тут что-то и происходило, но не попало на страницы истории.
— История, конечно, интересная вещь, однако мы не можем уловить каждого вздоха тех людей. Мы не знаем, какие мелкие радости или горести здесь происходили, наверное, потому, что они мелкие. Кстати, я вспомнил про ещё один трабуль, среди туристов неизвестный, но известный каждому жителю. Правда, нам придётся пройти слегка лишнее и собор мы увидим таки сначала сзади, но, думаю, оно того стоит. Уже скоро мы дойдём до улицы Пулайри — именно там установлены часы, вокруг которых шли ожесточённые споры: можно ли их выставлять на аукцион или нет? В конце концов не так давно их хотели бы поставить на продажу за (если я не ошибаюсь) более чем 150.000 евро, но указ мэра Лиона помешал этому. После помощник следователя по этому делу писал, что продажа тех часов невозможна по нескольким причинам. Самая забавная из них — чтобы отделить часы от стены, необходимо уведомить архитектора, а это уже невозможно…