Он повернул в первый попавшийся паб и спросил у бармена, где можно позвонить. Ему был указан телефон в дальнем конце зала; Джон кинул пару монеток и, полистав тут же лежащий справочник номеров, позвонил в полицию.
Представился другим именем, дал совершенно выдуманный номер телефона и рассказал совершенно выдуманную историю, как он услыхал звуки стрельбы рядом с таким-то трабулем около собора. Ему тут же посоветовали не паниковать, отойти на безопасное расстояние от того места и сказали, что скоро приедут. Джон повесил трубку и вышел из паба; уж лучше, если ту девушку найдут как можно скорее. По крайней мере, что-то явно значимое и мешающее сгинет наконец из его сознания. Всякое дело важно завершить, чтобы не думать о нём.
Джон не ощущал в себе сил идти в следующее место и что-то там делать. Именно поэтому он бездумно стал бродить по улицам, напоминавшим чёрно-белые кадры из старых фильмов о повседневности — только, наверное, машин было поменьше, а особого, настоящего осеннего настроения — побольше. Хотя насчёт последнего Константин бы поспорил…
Разразился ливень, изредка громыхали разряды молний, отражаясь тысячами искр в бурлящих лужах; машины пролетали по этим лужам и издалека напоминали ужасных тёмных монстров-громад с горящими глазами-фарами и невероятно шуршащими крыльями-волнами по бокам от луж. Идти приходилось почти впритык с домами, чтобы не промокнуть с ног до головы. Однако отнюдь не хотелось пережидать дождь где-нибудь; часто именно осенью хочется побродить по припудренному от тумана городу в любую погоду, думая о своём или вовсе ни о чём не думая. Джон, как известно, никогда не отличался задумчивостью и уж тем более его нельзя было назвать флегматичным романтиком, коих высыпает на улицу в такое время множество, однако ж и он поддался той лионской хандре, как говорил Кристиан. Он не думал и ничего почти не замечал, но вместе с тем чувствовал, что что-то с ним невольно происходило. Это чувство не есть волнение или тревога, не умиротворение или беспечность, не лёгкая радость или внутреннее душевное оживление, и уж тем более не ощущение счастья или жуткого упадка — нет, это всё не подходило для описания… Скорее, то было умеренной гармонией всех этих состояний и эмоций, приправленной личным мировоззрением и ситуацией.
Впрочем, описывать это — зря тратить время. Достаточно в определённый период жизни выйти на усыпанную жёлтыми листьями улицу, вдохнуть поглубже остывающего летнего воздуха и ощутить нечто… или не ощутить.
Мутные ручьи стекали по выемкам вниз по улицам; Джону казалось: он идёт также быстро, даже бежит и почти несётся… Наверное, то — всего лишь обман; когда-то давно его жизнь неслась с почти такой же бешеной скоростью — и то не было обманом. А сейчас… сейчас казалось, что он живёт слишком медленно, хотя на деле — только неторопливо. Поначалу он сопротивлялся и совсем не знал, что делать, когда нет никакого плана на день, но потом (видимо, только вчера или позавчера, а может, и сейчас) согласился впервые позволить неспешному течению жизни нести себя. Он сам себе напоминал выбившегося из сил человека, яростно гребущего по спокойному морю к берегу, который потом уже начал захлёбываться и почти тонуть, как понял: можно лечь «звездой» и изредка подгребать руками в нужном направлении, и его самого прибьёт к берегу волнами. Глупо и просто со стороны, но не тогда, когда ты — тот самый человек.
Он пересекал улицы и перекрёстки первого округа по лоснящимся от влаги мостовым и тротуарам; несмотря на то, что ещё не пробило полдень, небо вобрало в себя всю мглу ночи, и зажглись фонари. Сверху город будто прикрыло ватой, впитавшей грязь, пары которой витали по улицам в виде туманов. Наверное, когда-то так рассуждали люди; интересно, как они объясняли себе молнию?
Джон двинулся по одной из кишащих своей жизнью улочке к набережной — нужно было перейти мост. Отовсюду из приоткрытых дверей разило уютными запахами кофе, сладковатых булочек и деревянной мебели; в такое время включали на полную мощность весь свет, стараясь сделать так, чтобы в окнах на фоне хмури отражался только зал и его убранство. Люди усердно старались забывать о происходящем снаружи, хотя рано или поздно должны были выйти на крыльцо и пропасть в холодном дождливом сумраке. Джон хотел стать одним из таких обывателей, но, увы, ноги несли его всё дальше и дальше, не задерживаясь на порогах кафешек.
Излишне говорить о его промокшем насквозь пальто и струйках воды, стекавших по лицу. Единственный плюс в данной ситуации: отсутствие ветра. С ним всегда холоднее. Однако, приближаясь к реке, Джон всё чаще ощущал, как непроизвольно вздрагивал от мелких порывов.
Сона несла свои серо-зеленоватые воды, пенилась, волновалась, хлестала о прибрежные валуны вдалеке. Мост Сен-Жорж, и при хорошей погоде казавшийся узким и несерьёзным (в сравнении с мостом Бонапарта, конечно), теперь вообще смотрелся нелепо и хлипко со своими красными железными перилами и отсутствием столбов, укреплённых в воде. Из сточных труб в реку лились целые водопады. Джон проходил мимо какого-то маленького садика с поникшими цветами; там валялась лопата и комья размякшей земли. Ему пришло на ум: было бы хорошо, если б ту девушку хоронили не сегодня и не завтра, а когда земля высохнет. Хоронить человека в грязи казалось ему сущей скверностью.
Он перешёл мост, направился вглубь той части Лиона. Здесь они планировали гулять с Кристианом. Эти места были ему незнакомы вообще. Наконец, тоскливый размытый пейзаж с видом на сероватую теперь башенку базилики Де-Фурвьер ему надоел, и он свернул наугад в первый попавшийся паб на улице Сен-Жорж. Там его со всех сторон объял уют, тепло и жёлтый цвет, в коей были окрашены шкафы и некоторые диваны здесь. Конечно, не совсем приятный цвет для Джона, но сносно. Там он провёл по меньшей мере четыре часа, заказывая напитки «разного калибра» и задумчиво (на самом деле без мысли в голове) глядя в окно. Он отворачивался единственно затем, чтобы отпить и один раз — чтобы набрать адвокату сообщение: «Если будешь свободен раньше, приходи в паб на Сен-Жорж».
***
Джон ожидал увидать Форстера не раньше трёх, а в итоге заметил знакомую тёмную шевелюру и перебегающий со столика на столик взгляд карих глаз в два часа пополудни. Он окликнул парнишку, и тот, мелко улыбнувшись, подошёл к нему.
— Ты рано. Я думал видеть тебя минимум в три.
— Ну, вы же написали мне… Я вам ответил, что приду в два. Даже звонил, — Крис уселся: вид у него был несколько домашний и более привычный для Джона — то ли это из-за его чёрного пальто, очень похожего на пальто Джона, то ли из-за тёмной фиолетовой кофты, у горла которой виднелся воротник рубашки (слишком по-будничному и минимум официоза). Только чёрный кейс и невыносимый для Константина пиджак напоминали о его работе.
— Я не смотрел… Хочешь выпить?
— Если только кофе… — Форстер подозвал официанта и заказал капучино, а потом обернулся к нему. — Что-то вы выглядите сильно замученным…
— Или меланхоличным, — усмехнулся Джон, вновь поглядывая в окно. — Если я впаду в вашу лионскую хандру, я стану лионцем?
— Станете, — хмыкнув, кивнул Кристиан и подпёр руками голову. — Жаль только, что не по паспорту.
Они помолчали минут пять, пока не принесли кофе; молчание бывает нужным в моменты, когда оба собеседника думают о своём, и это невероятно, когда собеседники это хорошо чувствуют и умолкают в нужное время. Джон подумал об этом и легко ухмыльнулся, взглянув на призадумавшегося Криса: тогда он обязательно прикрывал ладонью рот, а весь свой взгляд фокусировал на определённом предмете так, что, казалось, будто ничто его в мире не интересовало, как это. Но он вовсе не казался отрешённым — в любую минуту был готов откликнуться.
Всё окно блестело крупными каплями; фонари выключили и зря — ничего нельзя было разобрать на улице. Кофе Кристиана остывал и расточал свой дымок вокруг. Наконец Джон заговорил:
— Что, ещё идёт дождь? А то ничего не видно.
— Идёт… — Форстер глянул на кофе с удивлением, будто забыл, что заказывал его, а потом взял чашечку в руки.
— Я не знаю, как мы сегодня будем гулять. Небо чуть-чуть светлеет на востоке, но неизвестно, куда дует ветер. Возможно, погода ещё разгуляется. А вы, кажется, сегодня изрядно вымокли… — он посмотрел на вешалку, где висело пальто Джона: под ним накапала целая лужа.