— И хотел сводить меня послушать органную музыку.
— Точно! Мы вчера совсем забыли! Даже удивляюсь, как так получилось… — меж тем Джон подозвал официанта и стал расплачиваться. Его примеру последовал Крис. Он так торопился, что забыл допить свой кофе.
Джон с неприязнью влезал в своё влажное снизу пальто — благо, верх подсох. Форстер сказал, что у него есть зонт и им нечего бояться.
Есть два противоречивых чувства после меланхоличной прогулки под проливным дождём и встречи с (сюда вставить нужное прилагательное, желательно двоякое и неопределённое), но обязательно знакомым человеком: это когда выходишь из тёплого кафе на улицу и когда у того человека есть зонт. Выход подобен перемещению из одного микромира в другой; трудно сказать, что один из них лучше другого — нет, просто взгляд теряет обычные тёплые тона из вида и натыкается на холодные, голова окунается в смесь пронзительных ветров, а лёгкие заполняются влажным воздухом вместо сухого. Просто всё, что было до этого, меняет свои полюса. То же и в сознании: щелчок, и уже совсем забывается, что так занимало мысли ещё внутри кафе. И мерзкий накрапывающий дождик, и угрюмость неба, и прохлада… а желание возвратиться не появлялось! Джон даже остановился на пару секунд, неосознанно впитывая в себя это чувство; Кристиан рядом видимо засуетился — как оказалось, эту остановку своего собеседника он понял так: нужен зонт, чтобы идти дальше. Когда над их головами раскрылся выпуклый чёрный круг, Джона посетило (правда, не сразу, чуть позже) другое парадоксальное чувство: каково это, идти с кем-то под одним зонтом?..
О да, тут нужна одна небольшая поправка: однажды Джон уже ходил с Кристианом под одним зонтом — это было не так давно, в тот день, когда демон в церкви напал на адвоката. Они вдвоём шли до какого-то кафе, оставившего в память о себе только красный цвет — больше Джон ничего не помнил. Красный цвет и ужасный сумрак. И отвратительное любопытство Криса. И его собственное недовольство, а их общее — упрямство и традиция обсуждать дела в кафе. Теперь это, как и всё, так волнующее в прошлом, поблекло и вызывало только улыбку.
Они шли тогда под зонтом, и Константин совсем не придавал тому значения. Мысли были заняты чем-то, как всегда, негативным. А теперь? А теперь Джон замечал всё. Да, этот день чем-то перекликался с тем, но только дождём, а оказался отличен важным: тогда было светло на улицах, но темно внутри, тяжело на сердце. Теперь же… Не сказать, что душа была легка, но она оказалась полна светлых дум. Погода и настроение менялись обратно пропорционально друг другу. Но это ли главное отличие?..
Кристиан был чуть ниже его, потому и зонт держал низко, чем нужно было; Джон макушкой раз из раза ударялся о железные прутья, но почти не обращал на это внимания. Где-то в середине пути он аккуратно перехватил ручку зонта со словами «Теперь я несу»; ладонь Криса секунд пять после этого была там, а потом медленно соскользнула вниз. Джон ощущал эту горячую кожу и был даже недоволен тем, что источник тепла резко пропал. Этот момент был слишком сокровенным, чтобы обмусоливаться ещё и со всех сторон.
Они шли не в ногу, потому и каждый раз ударялись плечами, но никто из них впоследствии так и не поменял шаг. Видимо, было и в этом нечто, что, по крайней мере, не раздражало их.
Пару раз они начинали разговор ни о чём; Кристиан знал, когда стоит начинать разговор, а когда — молчать. Дождь не думал утихать, и его бархатный шелест наравне с гулкой симфонией капель о зонт невозможно гармонировал с негромким, чуть хриплым голосом адвоката — наверное, он был немного простужен. И как успел заболеть, если отвратительно холодная погода началась только сегодня?
— Надеюсь, не раздражу вас своим голосом. Сегодня он ужасен, — адвокат улыбнулся виновато, глянув на него слегка хитро исподлобья.
— Как же ты успел простыть? Слишком мало дней настоящей осени было…
— Этого достаточно! Знаете, порой чему бы то ни было хватает всего ничего, чтобы развиться в нечто большее. Особенно если этого меньше всего ждёшь…
На это Джон только хмыкнул: иногда Форстер, сам того не понимая, говорил слишком серьёзные вещи, применяя их при этом к совсем обыденным событиям. Это выглядело, на его взгляд, несколько нелепо, но оттого — не менее таинственно. Точно: что-то в этом парне было загадочное, хотя и казалось, что он как открытая книга. Аура мистики, отсутствующая у Чеса, появилась у Кристиана. «Может, это у всех, вернувшихся из Рая?..» Может быть, им там нашёптывали какие-то истины, тайны, тень от которых даже после возвращения в земной мир не пропадала с их лиц? Джон знал многое, но, конечно, не всё. Особенно касаемое Рая — его остановили на полпути, увы.
========== Глава 13. Меланхолия дождя. ==========
— Я обнаружила, что в людях бесконечное множество тайн. Ты веришь, ты думаешь, что понимаешь их, но их молитвы всегда скрыты от тебя, похоронены в их сердцах. Ты никогда не узнаешь правду, но иногда решаешься им доверять…
«Инсургент» Вероника Рот ©.
Хоть день и был в самом разгаре, небо просветлело лишь до предзакатного цвета, какой бывает летом. Всё ещё веяло грустью и удручённостью с маленьких серых улочек, вздымающихся вверх, по которым они шли. Вероятно, обеденный перерыв подходил к концу: многие люди скорее спешили добраться до тёплых офисных кресел, разноцветных папок вокруг и нескончаемого чая. Наверное, это было единственной целью каждого пробегавшего мимо них человека, прикрывающегося кейсом или файлом для бумаг от дождя. И только они с Кристианом — неспешно идущие под одним зонтом, никуда не спешащие и вызывающие у прохожих мысль «Как можно гулять в такую погоду?» — были единственными молчаливыми созерцателями этой «дождевой» суеты.
Как сказал Крис, сначала они должны будут подняться до базилики Де-Фурвьер, а до этого обязательно пройдут по парку, каменные лестницы которого уходят вверх, к белым башням. Джону захотелось ещё послушать своего адвоката: он попросил его рассказать о той самой базилике, если простывший голос того позволял. Форстер отвечал, что ему сейчас как раз таки могут помочь только хорошие разговоры о чём-нибудь, но никак не лекарства и молчание.
Джон слушал и заслушивался, порой настолько, что переставал понимать суть. Ему был важен сам факт говорящего Кристиана, были важны те мелкие детали во время рассказа, присущие Чесу, будь то неожиданная загадочная улыбка не к месту, передёргивание плечами не столько от холода вокруг, сколько от холода исторического, резкое хватание за рукав во время слишком эмоциональных моментов. Всё это казалось Константину знакомым и до ужаса ожидаемым, но… но всё-таки безумно приятным. Он уже давно не видел такого, отчего бы испытал самое наиглупейшее, но оттого и самое утешительное чувство на свете — ностальгию. Правда, с ней стоит только переборщить — и вот уже вместо утешения получаешь сильнейшую боль, удар под дых. Но всё просто: ностальгия изначально утешает болью. И если пресытиться ею, то можно с головой уйти туда, в тот омут невозврата.
Отчего-то Константин стал понимать: он смог выкарабкаться из этого омута. И теперь, вновь оказываясь близко к нему, он не терял самообладания. Неужели прошлое стало для него действительно прошлым? Джон мог и сам себе поставить диагноз: нет, ещё не стало. Для таких праздношатающихся и вечно ветреных людей прошлое — это нечто святое. И будь оно хоть тяжеленным грузом, эти люди всегда таскают его с собой. Глупость? Кажется, да. Но если б не было глупостей, не было бы этого мира вокруг.
Они стали потихоньку подниматься по узким каменным ступенькам; вокруг желтела влажная трава и печально гнулись под ветром липы и клёны. Всё уже не слегка подёрнулось противной жёлтой заразой — и деревья, и трава, и даже цветы. Джон не замечал этого, когда здесь было тепло и солнечно; видимо, с дождём всё резко начинает стариться: вот уже замечаешь, что цветы совсем пожухли, и приятное шуршание под ногами сменилось гулким хлюпаньем коричневого гнилья, и чёрных пустых веток стало больше… Если оглянуться, внизу виднелись серовато-кирпичные черепицы друг на друга наставленных домов. Здесь почти оканчивалась туристическая тропа и начинались жилые кварталы; единственное, что привлекало внимание туристов, была базилика.
Джону вдруг пришла на ум одна мысль, и, когда Форстер замолчал, он начал: