— Знаешь, я вдруг понял, что есть общего в каждой истории про священное место, будь то огромный собор или неприметная церквушка… Там всегда есть место унижению, гонениям, презрению… почти всякая церковь здесь подвергалась нападкам со стороны других конфессий или власти. А если не это, так обязательно что-нибудь другое. И всегда эти стены выдерживали всё, а люди всегда восстанавливали их до мелочей. Это удивительно, хотя, наверно, и не ново…
— В чём-то вы правы… — Кристиан непроизвольно вздрогнул от порыва ветра и поспешил застегнуть куртку до конца. — Конечно, к церквям это особенно относится, но… — Джон повернул голову в его сторону и встретился с серьёзным, даже излишне серьёзным взглядом. — Но не считаете ли вы, что почти каждая история — любая, история всего мира или страны, или определённого народа, а может, и отдельно взятого города, или даже какой-то незначительной вещи, в конце концов — каждого из нас, обычных людей; не считаете ли вы, что все эти миллион историй обязательно содержат в себе боль, унижение и страх? — Кристиан нахмурился. — Каждая, Джон, каждая… не только святые места. У вас наверняка есть на памяти подобное, у меня — тоже.
— А я тебе скажу даже больше… Крис, — у Константина чуть не сорвалось — «Чес». — Из-за этих мрачных историй люди и находят себе друзей и любовников. Они ищут тех, чья боль похожа на их собственную. При этом истории могут быть разные… Но так-то да, я тоже считаю, что везде есть что-то плохое. Впрочем, это ведь какая-то избитая истина, да?
Кристиан хмыкнул, но не усмехнулся, и сильнее поёжился. Его взгляд теперь блуждал по асфальту, окрашенному в грозовые тучи, что отражались в воде.
— А в вашей жизни был человек, который… ну, со схожей болью?
— Может быть… — внутри что-то похолодало. Ни причины, ни последствия — просто секундный лёд, и вновь всё как обычно.
— А у тебя?
— Наверное, пока нет, — Крис улыбнулся одной из тех милых улыбок, когда на щеках видны ямочки. Джон смотрел на него и думал: какую боль вписал ему в карточку его жизни блаженный Рай? Что такое выдумал? Жизнь Чеса ему была известна почти от и до; жизнь ново переписанного Чеса ему оставалась неизвестна. И узнать её — дело почти невозможное.
Джон задумался над своим «может быть»; тут уже не может быть, тут точно. И, наверное, совсем-совсем понятно со стороны, о ком он подумал, когда решил, что точно. Он подумал о человеке рядом, внутри души которого был целый неизведанный ему мир. Парадоксально было шагать, говорить о важном «может быть» и почти касаться плечом этой «схожей боли». Но кто ему был Чес? «Хах, явно не любовником. И точно не другом…» Знакомым? Звучит дёшево. Вероятно, для таких запутанных отношений не придумали названия. И о таком задумывался не только он один — миллионы и миллионы людей…
Наконец они перестали подниматься и стали идти по прямой просторной улочке. Дома здесь были самыми обыкновенными, даже не старинными — всё пластиковые двух и трёхэтажки, скрывающие за собой чьи-то интересные или не очень жизни. Весьма неожиданно из-за поворота открылась чистая и белая, как первый снег, базилика Де-Фурвьер.
Честно говоря, Джон уже устал пытаться охватывать взглядом все детали, все мелочи, всю красоту таких строений. Но усталость оттого и ниже по рангу чувство, чем стремление созерцать прекрасное, потому и проиграла.
Базилика оказалась величественным зданием; бывает, видишь где-нибудь на фотографиях красивые места и думаешь: наверное, они небольшие, не такие уж и красивые, просто фотографировать умеют. Обычно это проходит с первым взглядом на это место в реальности. То же самое происходило и с Джоном. Главный вход, украшенный колоннадой и двумя широкими башнями, заставлял ощущать себя мелким и незначительным существом; сколько здесь было метров? Двадцать, тридцать? По крайней мере, человек, стоящий на ступенях, казался размером со статую, что была сбоку на фасаде, а таких статуй по длине уместилось бы штук тринадцать до конца башенок. А шпили с крестами последних уходили ещё метра на два ввысь. Чуть справа виднелась небольшая часовня с позолоченной Девой Марией на самом верху, распростёршей руки в стороны, как бы вопрошающей людей внизу «Что же вы делаете, Божьи существа?..»; да, это тоже был вход в базилику. Всё это окружало ограждение, рядом с которым приютились мокнущие автомобили. Они скорее направились к ступеням.
На самом деле, базилика производила впечатление лёгкое, ажурное, небесное, даже райское. Проходя взглядом по её разнообразному, слишком точному и создающему ощущение кружевного орнамента фасаду, по искусно выдолбленным из камня статуям с реалистичными выражениями лиц и застывшим в великом движении позами, заглядывая дальше, на тонкие изящные башни с филигранными витками, цветами, моментами из Библии, на приземистый круглый алтарь чуть дальше, на бесконечные витые ограждения и чешуйчатые шпили башен, в голову начинало приходить какое-то важное понимание, но такое же эфемерное и воздушное, как и эта постройка. Почему-то всё, раньше казавшееся сложным, теперь переставало быть таким, и мысль, только-только нервно закопошившись в голове, резко взмывала ввысь. Это оказалось чудесно, даже необычно после стольких дней дурных и тяжёлых мыслей. Не входя в базилику, Джон уже ощутил умиротворение; опять-таки нельзя было сказать, что эта пышность и какая-никакая помпезность ему нравилась — вовсе наоборот, но что-то всё же было в этом месте, как и в других старых и намоленных, как говорят прихожане, нечто возвышенное и уводящее мысль в несколько иное измерение. Душа будто вырывалась из бетонных и электрических оков этого мира и вся в золотом сиянии резко возносилась вверх, превращаясь в мелкую пыль и растворяясь в перистых облаках. Но это происходило всего лишь какое-то мгновение; секунда — и вот уже пропадает светлое небо и жёлтое сияние, а вокруг вновь обступают со всех сторон низкие грозовые тучи и хмурые серые люди, излучающие такой же хмурый свет.
Разочарование ли наступает после этого? Похоже. Джон даже вздохнул и сделал первый шаг в сторону главного хода; кажется, они с Форстером слегка зависли и подумали о чём-то своём, но в некотором смысле очень одинаковом.
На стенде перед ограждением висели какие-то объявления; Джон бегло просмотрел их и слегка опередил для себя события: нечаянно увидел фотографию внутри базилики в качестве фона одного из объявлений. Тогда ему не очень понравилось убранство: слишком ярко, вычурно, похоже на собор Сен-Низье с одним только отличием — здесь пространства было больше, соответственно, вся роскошь незаметно расплывалась в длину и ширину по всему зданию, отчего её казалось меньше. Но целый букет цветов в такой строгой белой базилике слишком не понравился Джону — он даже расхотел туда входить. Но желание хоть на чуть-чуть скрыться от гулких, как улей, капель взяло верх.
Когда они поднимались по ступеням, Кристиан заговорил:
— Каждый раз, когда я захожу в такие места, я думаю, каким великим и невозможным представляли себе это строение люди прошлых веков. Возможно, сейчас нам и кажется, что такое выстроить довольно тривиально, достаточно придумать изящный дизайн и всё такое, но отчего-то я всегда отличаю современные церкви от церквей старых. Что-то современные люди всё-таки упускают в плане своих работ и чертежах…
— Они упускают предназначение таких мест. Раньше святые места возводились, а теперь только и лишь и делают, что строятся… — когда арка с колоннами покровительственно сомкнулась над ними, Джон встряхнул зонт, закрыл его и передал Крису. — Понимаешь, чем различаются эти два похожих слова? Тогда люди, так сказать, высшей касты думали, как держать управление над низшими. И у них было одно оружие: религия. Люди низшие были глупы и фанатичны; их приводили в ужас и восторг одновременно такие здания. Они как бы говорили своей мрачностью между колоннами, что их ждёт в случае непослушания господам, а светлым красивым алтарём — в случае повиновения. Ад и Рай ещё имели своё влияние. Теперь же все слишком умные для этого и строят церкви только для галочки в какой-то отчётности, — Джон толкнул мощную дубовую дверь с массивной потёртой ручкой. — Впрочем, давай уже зайдём и на миг попробуем представить себя обычными крестьянами, что зашли на вечернюю службу.