Форстер усмехнулся и последовал за ним. В нос слишком навязчиво ударило ладаном, воском и сыростью. На пороге было ещё слишком темно и холодно, но, как только они сделали несколько шагов вглубь, на них повеяло теплом. Джон остановился, как только начались скамьи для молитв; Форстер приостановился где-то рядом. Бывает, приходя в церковь, часто наблюдаешь такое явление, особенно когда долго там находишься, когда только что вошедшие останавливаются почти на пороге и, слегка приоткрыв рот, с неподдельным восхищением, удивлением или их смесью смотрят наверх, водя глазами с одного карниза на другой, с одной колонны и на алтарь, а потом на потолок или чугунную люстру… В тот момент эти люди пребывают всем своим существованием где-то явно не здесь; им так легко, что, кажется, скоро позади них раскроются крылья и они воспарят над всем этим великолепием. Тогда с их стороны часто слышно банальные «Вау! Как круто! Красиво! Невозможно!», но их уста с радостью бы говорили что-то другое, если бы в окрылённую прекрасным голову приходили нужные слова. А может, слов таких и вовсе нет? Лично Джон убеждался в этом каждый раз, когда прикасался к архитектуре прошлых веков. Вероятно, под силу придумать нечто оригинальное только писателям; эти стены впитали в себя уже достаточно «Прекрасно и чудесно!».
Увиденное резко отличалось от фотографии, и виной тому была то ли погода, то ли плохое освещение базилики. Казалось, будто бы сейчас какой-то нерадивый фотограф решил наложить на ту фотографию чёрно-белый фон и немного сепии, а также чуть-чуть выделил огоньки в люстрах и канделябрах, чтобы отличались от общего фона. Казалось, дождь смыл не только пыль, но и краски (причём изнутри) этого собора. А серые ниточки света, даже проходя сквозь яркие витражи, всё равно оставались почти нетронутыми и ложились на каменный пол тёмными и густыми, слишком депрессивными бликами. Кажется, и золото поблекло, и цветы рядом слегка завяли, и яркий расписной потолок весь осыпался, оставив после себя отскобленную поверхность, напоминающую рисунки. Веяло каким-то холодом, Средневековьем и страданием.
Они с Крисом решили уйти с прохода и уселись на ближайшую скамью. Там адвокат наконец опомнился и тут же заговорил:
— А мне почему-то легко представить себя каким-нибудь крестьянином… Вот правда! — воскликнул он, завидев усмешку на лице Джона. — Это же ведь достаточно просто, если вокруг ещё и такое здание… Знаете, обычно оно выглядит более радостным и пышным; дождь за окном всё портит, а света здесь всегда мало…
— По моему скромному мнению, церкви не должны выглядеть слишком радостными и пышными, — тут же категорично возразил Джон, помотав головой. — Человек, приходя сюда, должен думать, а не глазеть. Но здесь куда лучше, чем в Сен-Низье, — он притих и прислушался к дождю, бренчавшему по окнам; отчего-то было приятно в церковной полутишине услыхать это лёгкое успокаивающее бренчание; теперь оно не раздражало, как под зонтом. Кристиан тоже помолчал и прислушался. Через минуту он, подняв голову к потолку, с улыбкой произнёс:
— Мне кажется, люди попросту забыли, как это: строить с душой. От нас останутся только лёгкие панельные дома, стеклянные высотки и пластиковые церкви, которые лет через пятьдесят падут также легко, как карточный домик. То есть ничего от нас не останется, — Кристиан посмотрел на него. — А эти люди хотели, чтобы от них хоть что-нибудь осталось. Потому что было, чему оставаться и чем гордиться. У нас, видимо, нечем…
— Мы и не заметили, как экскурсия превратилась в разговор за жизнь, — Джон усмехнулся и перевёл взгляд на алтарь, где виднелась всё та же самая Дева Мария, которую он видел за сегодня аж третий раз. — Думаю, это пагубное влияние дождя. Он развязывает язык. Даже мне.
— Дождя и осени, — аккуратно поправил Кристиан, опустив ворот и расстегнув первую пуговицу. — Если дождь развязывает язык, то осень находит человека, с которым это происходит менее безумно.
— И ты не видишь в этом ничего плохого? Не боишься сболтнуть лишнего совершенно незнакомому человеку?..
— Нет смысла бояться того, что приходит плавно и постепенно. И уж точно не стоит бояться болтать лишнего; конечно, порой это не заканчивается ничем хорошим, но, а как иначе появятся у тебя знакомые люди? Методом проб и ошибок.
— И боли… — добавил Джон, немного сморщившись, будто он проглотил кислое. Форстер даже не глянул на него, улыбнулся беззаботно и опёрся туловищем на спинку впереди стоящей скамьи, сложив руки под голову.
— К тому же, Джон… — продолжил он менее серьёзно, — с вами я не чувствую себя чужим. Да и вы… хотя про вас говорить не буду. Но дождь, как видите, не оставил этого просто так… Мне с вами удивительно легко говорить, будто я знаком с вами больше десяти лет, а на самом деле — не больше недели. Вы можете отвергать это или меня, но… имеет ли это смысл? Честно, мне уже всё равно.
Он помолчал, боковым зрением пытаясь уловить хоть какое-нибудь движение с его стороны, но Джон был недвижим, застыл в ожидании продолжения. Он был спокоен, но что-то всё равно закопошилось внутри него, такое приятное и щекотливое волнение, которое слегка скручивает живот. Кристиан с неохотой заговорил:
— Вы были для меня слишком загадочны. И… знаете, есть у меня такая тяга… тяга ко всему неизвестному и странному. Вы как раз отлично попадали под это определение. И я пытался в первые дни нашего сотрудничества подобраться к вам ближе, чем это того стоило… Но, как вы заметили, это оказалось глупо и навязчиво. Я пытался войти в тот мир, в котором крутились вы, и оттуда понять хотя бы немного о вас. Однако вы та ещё железобетонная непробиваемая стена! В один момент я понял, что истратил все свои силы, эмоциональные силы, и буквально выгорел изнутри. Так бывает, когда слишком сильно хочешь чего-то, и вот оно вроде бы близко, и вроде уже почти исполняется, а потом — опять отпрыгивает так далеко, словно всегда и было там, на горизонте! И ты снова пытаешься и пытаешься… после энного раза пожар мечты о далёком и желаемом настолько увеличивается, что выжигает все остальные желания, более разумные и нужные тебе. Какой-то момент икс, щелчок, мгновение — и вот уже от задорного огонька поначалу остаётся только кучка углей! Не так давно со мной это случилось. И я решил: будь что будет. Если мне будет суждено хоть чуть-чуть приблизиться к этому человеку, я не прощёлкаю этот момент, но если судьба окажется иного мнения… Значит, оно и правда не к чему. Наверное, я несколько всё же поумнел, когда подумал об этом… Знаете, я полагаюсь на выбор судьбы: она сталкивает и сближает с нужными людьми. Не стоит гоняться за тем, что слишком далеко, сверх меры. И — парадоксально — когда я перестал донимать вас, что-то между нами произошло, и вот я уже рассказываю вам эту историю и рассуждаю о чём-то своём! Несмотря на то, что порой из вас слов не добыть и подходить к вам с каким-то разговором вообще страшно, в общении вы оказываетесь гораздо другим человеком, чем кажитесь.
Кристиан на секунду повернул таки к нему голову и бегло посмотрел, чтобы понять: не слишком ли безумное безумие он сказал? Но Джон оставался спокоен с виду, хотя и был задумчиво взволнован.
— Закончилась ли на этом твоя исповедь, сын мой? — нарочито растянуто и монотонно проговорил Константин, нахмурился и покачал головой, словно был недоволен. Форстер сразу понял, что над ним чуток издеваются, и вторил этому:
— О да, святой отец. Можете начинать меня проповедовать. Каков мой диагноз?
— Тебе просто-напросто не хватает хорошей взбучки, которая бы выбила из тебя эту дурь. А ещё надёжных людей — чтобы не искать опоры в первом попавшемся человеке.
— И тут опять замкнутый круг, Джон… чтобы их найти, нужно приложить усилия, то есть глупо надеяться на первого встречного, рисковать…
— Рисковать будет совсем не нужно, если отключить в себе функцию поиска странных людей. Знаешь, в них порой нет ничего, кроме расстройств и равнодушия.
— Иногда они стоят всех людей, вместе взятых… иногда они скрывают за собой интересный мир… совершенно отличный от других…
— И что, я стою всех людей, вместе взятых? Скрываю за собой интересный мир? — Джон едва сдержал смех, прикрыв кулаком рот. Форстер отвернулся от него и угрюмо сдвинул брови к переносице, а потом вздохнул и тихо сказал: