— Тебе будет достаточно лишь просто находить счастье в этой жизни. Банально звучит, верно? Но обычно такие плохие вещи быстро забываются, когда отвлекаешься от них… — он заметил, что Форстер мелко смеётся, слегка подрагивая плечами. Потом к нему повернулось вполне счастливое лицо с искрящимися глазами — давненько не видел он этого взгляда!.. От него даже закололо где-то… где-то в области памяти и души.
— Хочешь знать, почему я улыбаюсь? Не потому что странный идиот, у которого настроение меняется каждую минуту, а потому что ты, Джон… ты сказал мне ободряющие слова. Это удивительно слышать от того самого типа людей, понимаешь? — Константин нахмурился и сделал вид, что мало понимает, о чём он. Но в глубине себя самого, под толщей лжи и жгучего самообмана в нём затеплился тот же самый душевный огонёк, который теперь костром полыхал на сердце у Криса. «Неужели… неужели такая мелочь важна для тебя, дурак?» — подумал и решил, что больше никогда не будет его приободрять. Ни разу. А то, того и гляди, тот его в свои лучшие друзья запишет. Но Джон не был сердит, раздражён — он был… приятно удивлен и несколько счастлив.
— Странные у нас выдались отношения для обычных клиента и адвоката… Лично у меня раньше такого не было, — вновь заговорил Форстер, пожал плечами и снова уставился в окно. — Всё то были скучные, серые люди… Единственное, что хотелось в тех случаях: поскорее закончить с ними дело и расстаться. А ты совсем из другого рода… — сделал паузу, добавил чуть тише — из-за этого даже пришлось слегка наклониться к нему: — С тобой бы, Джон, я бы без раздумий ввязался в какую-нибудь авантюру, отправился в любое приключение, пусть опасное, пусть безвозвратное или даже последнее для меня… Странно это ощущать, а тебе — уж тем более странно это слышать от почти незнакомого человека, но я, хоть и не знаю тебя, всё равно почему-то доверяю тебе.
— Наверное, ты выпил лишнего, — с издёвкой в голосе ответил Джон, усмехнувшись. На удивление, Кристиан не стал оспаривать, лишь безучастно пожал плечами, а губы его дрогнули в лёгкой улыбке.
— Что ж, считай как хочешь. Пусть так. Пусть даже я пьян, хоть и пил мало… — он полуприкрыл глаза, выдохнул. — Пусть даже вру… Какое значение это имеет сейчас? Если всё в жизни так непостоянно, то почему же не позволить себе насладиться хоть чем-нибудь?
— Ты сейчас похож на истинного француза, легкомысленного и наивного.
— Ты меня мало знаешь. Я такой почти всегда, — он улыбался. Улыбался и Джон. «Мало знаю его… Ха!» Он более, чем кто-либо, знал этот характер, знал историю этого характера, как он формировался, что за причины были этому. Но, удивительно, он и не думал сравнивать его с французом. Всё-таки, наверное, пусть мнимое, но житьё и мысли об этом сделали с Чесом своё дело.
***
Джон в жизни бы не признал, что классическая музыка может что-нибудь с ним сделать. Что-нибудь — это из разряда хорошего, конечно. Это не назовёшь тем, что бывает, когда на душе после бури эмоций наступает штиль — ведь бури-то и не было, после общения с Крисом там наоборот было всё спокойно; но это было что-то около того, будто какое-то мизерное изменение, а произошло. Как будто изменилась молекула в формуле химического элемента, и он уже, пусть формулой и напоминал прошлый, прошлым быть не мог. Но сразу определить, вспомнить, что это всё-таки за вещество, было нельзя; нужно было найти в памяти такое, а это процесс не быстрый, если уж абстрагироваться от химии. Что-то, что было в Джоне, поменяло свою структуру и теперь называлось по-другому. Но ни что это было до изменения, как именно оно поменяло себя и каким именем теперь называлось — всё вопросы без ответа. Казалось бы, простая задача, но целых три неизвестные пугали Константина. И как теперь быть?
Правда, после музыки это безысходное чувство чуть-чуть улеглось и всё стало казаться куда проще. С Крисом они расстались сразу после концерта, и Джон отправился на исповедь, искренне надеясь, что их ещё принимают. Собор Святого Бонавентуры был практически в двух шагах. Форстер, когда они прощались, явно хотел сказать ему что-то, замялся на секунду, глядя в пол, в итоге выдавил «Что ж, до завтра» и, нервно-тепло улыбнувшись ему, быстро зашагал в противоположную сторону. Джон провожал его глазами пару мгновений, потом закачал головой, при этом усмехаясь, как обычно делают родители, когда их нерадивые дети шалят, повторяя их собственные ошибки: с одной стороны, смешно, с другой, печально. Впрочем, сравнение с родителями было несколько неуместно и непохоже. Но Константин, если бы описывал это, называл бы это так.
Но вот привычные, влажноватые от сырости на улице стены обступили его со всех сторон, а в ушах зыбкой вязью застыл чей-то праведный шёпот. Людей как всегда было немного. Джон по привычке дошёл до алтаря, постоял там минуты две, сосчитал до пяти и, повернувшись, услыхал традиционный грохот. Впрочем, ничего нового. Может быть, это был священник, каждый раз опаздывающий занять своё место? Но Константину всё же хотелось бы верить, что это всё-таки было его глюком. Так удобнее и лучше.
— Доброго вечера, святой отец. Наверное, в такую ужасную погоду у вас куча желающих исповедаться… — Джон не знал, зачем начал так издалека, но сегодня ему явно было проще именно так.
— Смуты душевные весьма независимы от погоды. Порой в самую тёплую и солнечную Господь преподносит людям такие трагедии, что невольно проносится в мыслях: «Эти люди наверняка сильны, чтобы выстоять такое, но смогут ли они сделать это в такое погожее время, когда вокруг счастье и свет?»
— О-о! Значит, опять я мыслю слишком узко… Впрочем, исповедаться я хотел не в этом. Может быть, вам скажет что-нибудь моё имя: Джон?
— Я уже узнал тебя, сын мой. Твой голос раз из раза становится твёрже и увереннее. Что-то изменилось в тебе.
— Хотел бы я знать что… — прошептал Константин скорее себе, чем святому отцу. — Я вот всё про того самого человека, что был ангелом, думаю… Не помню, говорил или нет вам, что он мой адвокат и работает над делом, в которое я влип. Но отношения между нами явно не рабочие… Они и не могу быть такими: я его знаю, а он сегодня заявил, что ему кажется, будто он знает меня давно! Дело не в этом, а вот в чём: я не могу понять, хочу или не хочу этого. Вы знаете, из какого рода я людей: слово «друзья» режет мне слух. Я не знаю, что мне с ним делать, с этим совсем ещё юным пацаном. Если он свяжется со мной, опять подвергнется опасности. Хотя процент этого невелик… Знаете, сегодня он сказал мне, что уже послезавтра суд вынесет решение по моему делу. И после этого я могу быть свободен, так как исход, скорее всего, предсказуем. И я подумал: а что дальше? Дальше ведь я снова вернусь в свой грязный облезлый дом, займусь этими вонючими демонами, буду изредка захаживать в бар Миднайта и… всё. Не будет всего того, что было здесь: кажется, я крупно изменился. Не будет прогулок, что мы устраивали вместе с адвокатом, не будет странных и полубезумных разговоров ни о чём… Будет только скука, то есть моя обычная жизнь.
— Ты же сам говорил, сын мой, что и желаешь этой жизни.
— Наверное, это самая банальная в мире глупость, но что поделать? Вы уже поняли, насколько я не оригинален… — Джон усмехнулся, скривив лицо, будто от сильной боли.
— Кроме того, этот самый человек говорит мне удивительные вещи… будто я из тех людей, которых называют странными. И чего-то хочет от меня: то ли доверия, то ли чего-то, начинающегося со слова «взаимно-что-то». А я ведь ни черта не странный: обычный мизантроп со своими заморочками. Зачем такие люди, как он, тянутся к таким, как я? Это что, заложено им где-то на подсознательном уровне?
— Может, это притягивание совершенно различных характеров? Тогда это естественно.
— Нет, мы точно не противоположности и не похожие в чём-то. Мы что-то между.
— Тогда ведь всё довольно просто, сын мой: раз вы неплохо ладили в прошлой жизни, то будете также ладить и в этой. Пусть он теперь несколько иной, чем был, но суть его от этого не изменилась. И если люди тянутся друг к другу, то, поверь мне, сын мой, они будут тянуться несмотря ни на что в прямом смысле. И ваш случай не оказался исключением.
— Я даже не думал… что вы вообще всерьёз отнесётесь к моей истории. Рассказывая подобное, люди обычно попадают в психушку, — Джон упёрся лбом в решётку и теперь ухмылялся. Голос священника оставался беспристрастным: