— В жизни возможны всякие происшествия, наша задача — лишь помогать отчаявшимся.
— Ладно… — Джон вздохнул: казалось, он хотел наговорить на целый трактат, но вышло немного и скудно. Слова лёгкими очертаниями кружились в голове, словно дым от сигареты, но стоило пытаться их схватить, как они рассеивались в воздухе, ускальзывая сквозь ладони и возникая где-то рядом. Константину не понравилось неловкое молчание между ними, и он начал с первого, что пришло на язык:
— Очень удивительно, святой отец, что я всегда попадаю на исповедь именно к вам, хотя прихожу в разные часы. Что это? Удача?
— В этой исповедальне принимаю признания только я. Людей немного, поэтому голоса часто посещающих это место прихожан уже запоминаются.
— Вот как… Каждый раз, когда я прихожу сюда, я обычно дохожу до главного алтаря — иначе не могу, и только потом иду на исповедь. В тот момент, когда я оборачиваюсь, слышится громкий хлопок именно из этой часовни. Ну, как мне кажется. И мне всегда хочется верить в знаете какое истолкование этого? Не то что вы опаздываете и спешно забегаете в часовню, хлопая дверью, а будто это у меня в голове так гремит совесть — то ли хочет предупредить о чём-то, то ли просто сожалеет о том, что я сменил её вечно отрицательный знак на нейтральный. Впрочем, это ведь совсем не то… Я даже и сам не знаю, зачем сегодня пришёл. С одной стороны, со мной не происходит ничего не обычного, а с другой — что-то меняется, меняется настолько стремительно… Что-то творит со мной этот адвокат. Что-то, значит, всё же произошло со мной за те два месяца, пока его не было со мной, и это что-то не очень хорошее.
— Было ли с тобой, сын мой, что-то подобное в жизни?
— Сложный… вопрос, — задумавшись, ответил Джон и хмыкнул. — Скорее всего, было. Ведь всё нынче для меня уже не в новинку… Просто в те времена я мог по-другому понять это и по-другому решить. И тогда это связано было с другим человеком. А это… это же Чес… — последние слова уже шептал — слишком неожиданно ему спёрло глотку, стало не хватать воздуха, чтобы произнести это имя. Это он сказал скорее для себя, чем священнику — тому бы это ничего не дало.
— Тогда, Джон, ответ есть в тебе. Пусть сейчас совсем иные обстоятельства, иной человек, иные твои мысли, но на самом деле ты знаешь, как действовать. И действовать правильно. Ты можешь сказать, что это звучит абсурдно. Это будет только из-за того, что мысли твои пока ещё немного спутаны, а в душе ещё остался беспорядок. Может быть, ты уже когда-то, пусть и неосознанно, размышлял над этим ответом, но молниеносно отверг, так как это слишком выбивалось из твоего привычного ритма жизни. Попробуй найти это решение. Оно окажется верным. Пусть и слишком странным. Сын мой, я просто чувствую, что в твоей жизни должен произойти переворот. Только ты сам — преграда этому перевороту, который во многом повернёт твою жизнь к лучшему.
— И в каком же направлении мне вообще начинать искать его? — Константин был не столько удивлён, сколько раздражён: опять загадки да ребусы, сиди отгадывай, ищи в себе то, сам не зная что!
— В направлении самых безумных идей. То, что ты считал невозможным. С этого и начинай. Но… хочу тебя предупредить: то самое решение, возможно, заставит тебя поначалу немного отчаяться и даже испытать боль… Однако это лишний раз докажет, что решение верное.
— Почему всё так сложно, святой отец? С одной стороны, решение повернёт мою жизнь в лучшее русло, с другой — заставит страдать. Тогда довольно сложно определить, то ли это решение вообще…
— Ну это же жизнь, Джон. И никто не говорил, что всё самое лучшее начинается в ней с лёгких безоблачных решений, — что-то было в этом восклицании, не убедившее Джона, но он решил молча согласиться и поверить святому отцу.
— Кажется, я понял. Только давайте сегодня без молитв. Пускай это останется грехом на моей душе, но сегодня я не вытерплю молитв, — Константин встал с колен, собираясь уходить. За решёткой не послышалось тяжкого вздоха, как он ожидал — всё-таки его желание было несколько вычурным для исповеди.
— Я освобождаю тебя от твоих грехов во имя Господа, и Сына, и Святого Духа.
— Аминь, — открывая дверцу, сказал Джон и скорее выбежал. Удивительно, что святой отец согласился. Впрочем, на то он, наверное, и святой…
Хотелось бежать, но не было сил на это; спёртый влажный воздух немного отрезвил Джона — секунда, и никуда торопиться уже не хотелось. Но всё же он дошёл скорым шагом до своего дома, хотя и не надеялся, придя в отель, подумать над чем-нибудь важным. В голове витали какие-то пространные «ниочёмные» мысли — вроде, голова чем-то забита, а всё равно бесполезно.
Вечерний дождливый Лион не представлял собой весёлого зрелища: отовсюду, дрожа сквозь ливневое марево, мигали фонари и фары машин, первые этажи домов гудели своей яркой, но такой одинокой среди всего этого серого сгустка жизнью, а люди скорее спешили скрыться в псевдо-уюте своих тёплых квартир. Было в этом что-то жалкое и унылое; Джону не хотелось верить, что это депрессия Кристиана перекинулась на него. Хотя, вероятно, этот парень имел на него какое-то влияние… влияние неоднозначное и мутное.
Самым надёжным и дешёвым средством избавиться от пустых мыслей была работа. Джон, переступив порог, вдруг вспомнил о репродукциях картин, что дал ему Кристиан. Самое время было подумать, что же в них могло быть странного; Джон изначально не верил, что кража картин именно этого художника — это просто лишь зависть какой-то большой шишки. Тогда всё получалось слишком банально, а он сам понимал: в его жизни банальности в такой сфере маловероятны, судьба подкидывала ему всегда новые загадки и каверзы, чтобы он не заскучал. В сфере личной, связанной с отношениями, — вот там да, там одни только штампы да клише, вызывающие зевок даже у самого неискушённого человека.
Джон ловким движением вывернул содержимое папки на свою кровать: листы формата А4 аккуратными волнами упали на подушки и одеяло. Различные миры теперь глядели на него снизу: то морской берег, то лесная тропа, то широкий проспект, то воздушный шар, улетающий в звёздное небо… На первый взгляд здесь не оказалось ничего странного: разные, но незамысловатые сюжеты, одинаковый стиль рисования. Джон вздохнул, добрёл до кухни и заварил себе кофе — часть ночи обещала быть интересной. С обжигающей пальцы кружкой он вернулся, очистил себе место на кровати и принялся за первую картину.
Впрочем, он хорошо понимал, что эти его усилия могли быть потрачены впустую: может, это у него паранойя достигла невиданных максимумов, вот и кажется, будто во всём есть двоякий смысл? По крайней мере, именно сейчас это было спасительным средством от тяжёлых дум, которые витали у него после разговора со святым отцом. Даже не зная, что конкретно искать, он исступлённо сверлил взглядом каждую картину, изредка делая пометки в блокноте; когда картины начинали повторяться, он тут же раздражённо исправлял ранее написанное и добавлял новое — редкие фразы остались нетронутыми. Так за работой он провёл полночи, исписав половину блокнота, а остальную половину вырвав и выбросив, так как не мог видеть свои ранние, по его мнению, наивные догадки. Но и та часть, оставшаяся, выглядела как записки сумасшедшего; разобрать там что-нибудь мог только Джон, не иначе.
Перед тем, как лечь спать, Константин сбросил картины на пол, попереставлял их, выложил в определённом порядке, как если бы хотел собрать из них паззл, и, проговорив про себя «И такое может быть», наконец лёг в постель. Столь уставшим и довольным он не засыпал здесь никогда.
========== Глава 15. Странноватые церкви. ==========
— У меня нет души.
— Я тебе её дам.
«Пер Гюнт» Генрик Ибсен ©.
На утро, как-то обычно бывает после высокоинтеллектуальной ночи, Джон проснулся с приятной пустотой в голове, вскоре сменившейся разочарованием, когда он начал просматривать свои записи, пытаться их расшифровывать и вообще складывать криво написанные слова в осознанные предложения.
— Это же слишком банально… даже если и возможно, — заключил Джон, нахмурившись и ещё раз глянув на разложенные ночью картины. Для доказательства или опровержения ему не хватало доброй части картин; хаотично разбросанные чёрные чёрточки на них могли быть просто частью замысла художника, а не составляющей ужасного плана.