— Это… это не слишком опасно? — косо посматривая на него, осторожно спросил адвокат. Джон усмехнулся, выдержал паузу, зачем-то пропустил его вперёд себя на выход из церкви и только на улице ответил:
— Как всегда опасно. Наверное, даже смертельно опасно. Но это довольно стандартно для меня.
— Ну, ты там поосторожнее… — Форстер хотел сказать, что волновался; Джон даже не удивился бы, если б услышал это, но сам позже понял, как это глупо могло прозвучать. Некоторое время они шли молча по улице дю Шмэн Нёф вперёд; это была удивительно тихая, даже какая-то траурная улочка: сначала по левую руку находилась старая чёрно-коричневая стена какого-то заброшенного здания, всего сплошь покрытого граффити, а потом с двух сторон их облепили унылые покоцанные серо-розово-жёлтые домики с плотно закрытыми окнами на первых этажах. Улица уходила вниз по склону небольшой горки; лишь однажды им открылся пустырь, занятый парковкой, по правую руку, и они оба повернули головы туда: там был виден город, точнее, вся его центральная и правая часть, что находилась за Роном. Лион сверху был похож на черепаху с бело-коричневым панцирем (это были типичные лионские домишки с рыжеватой крышей) и тёмными ажурными наростами (а это возвышались шпили разных церквей, замков, соборов).
— Ты сегодня…
— Да, — улыбаясь, ответил Кристиан, весело на него глянув. — Я тоже подумал об этом, посмотрев туда. Сегодня у меня не такие уж и важные дела.
— Я не особо даже представляю, как может выглядеть та сторона Лиона.
— Она чудесна! Ты не пожалеешь. Там больше пафоса… и там прошла моя студенческая жизнь, — Форстер заулыбался сильнее. — Будет лучше добраться на автобусе… ты готов?
— Да.
Джон почувствовал себя легко. Пропало то некоторое нервозное чувство, что почти постоянно роилась у него в груди, когда он находился рядом с Крисом. Оно стало утихать ещё недавно, но сегодня уже точно пропало. Джон уже не хотел врать: ему нравилось гулять по умирающему от осени Лиону с какой-то всё нарастающей и, кажется, убивающей его самого эмоцией внутри и при этом говорить о чём-то слишком банальном или даже важном с этим когда-то умершим для него человеком. Какую-то потрясающей красоты депрессию вселили ему эти готические соборы и средневековые улочки; да и невольный житель среди этого великолепия, насильно впитавший в себя безысходность, всё больше и больше утягивал его в какую-то пропасть, откуда пахло кофе, выпечкой и холодным лионским дождём. Джон впал в меланхолию? Возможно. Только нынче это была слишком приятная меланхолия, хоть и разъедающая душу, прежние принципы, прошлые выводы, но желанная. Если тонуть, падать, умирать, отравляться или сгорать, то только здесь и только с этим человеком.
Джон начинал догадываться, что же есть счастье на самом деле.
Они только переехали мост через Сону, как мелодично затрезвонил телефон Форстера.
— Да… да… неужели это так важно сейчас? — Джону был слышен чей-то противный писклявый голос на том конце провода. — Ох… я понял. Да, буду, — Кристиан сбросил вызов и, многозначительно приподняв одну бровь, устало глянул на Джона.
— Нервные клиенты?
— Мне неловко, что так вышло. Кажется, последующие полдня я буду точно занят…
— Если у тебя хватит сил и времени вечером… Можно так, — Джон усмехнулся, повернувшись к нему. — Выйдем на следующей остановке.
— Да, конечно… это я у тебя хотел спросить, можешь ли ты… было бы замечательно! Всё-таки, это, наверное, наше последнее приключение… — Форстер отвернулся к окну, а повернулся уже улыбающимся, грустно улыбающимся… Константин догадывался. Когда Чес сожалел о чём-нибудь, он всегда делал это настолько искренне, что у него не получалось врать. Казалось немного странным видеть эту тяжкую печаль, осевшую где-то на глубине этой светлой души, когда по факту они знали друг друга не более двух недель. Глупо ли это? Совершенно. Только вот Джон и сам ощущал нечто подобное.
— Выходим, — Крис кивнул на дверь автобуса и поспешно встал. Как нелепо, но остановка находилась как раз недалеко от церкви Святого Бонавентуры; Джон только что увидел её в окне. Когда автобус тормозил, Форстер вдруг заговорил, подняв на Джона задумчивый, но ясный взгляд:
— Сегодня я придумаю что-нибудь более грандиозное. Надо, чтобы наша последняя прогулка запомнилась тебе больше всего. И из Лиона ты привёз бы не только воспоминания о хозяине отеля, потраченных деньгах, остальных неразберихах… но и кое-что ещё, более светлое.
Они вышли из автобуса, и, пока ждали, когда тот отъедет, чтобы перейти на другую сторону улицы, Кристиан пробормотал:
— …ведь мы с тобой всё равно больше не пересечёмся. А через пару месяцев так вообще забудем, что такое было. Это имеет значение только сейчас, в данный момент… — Константин едва улавливал его слова: казалось, адвокат говорил их скорее себе, чем ему. Крис, полуопустив голову, улыбался даже немного безумно, но выглядел подавленным. Джон боялся больше всего этого; и это плавно, совсем незаметно произошло. Он вновь нашёл душу Чеса, а эта душа, не имея при себе никаких верёвок или ниток, сама сплела из чудом спроецированных в этот мир из своих мечтаний шнурок, которым и обвязала их двоих, при этом не отдавая себе отчёта в проделанном. Это случилось. Это и не могло не случиться, впрочем.
Они перешли дорогу и направились к церкви: за ней находилась уже знакомая улица Президента Карно. Но ровно напротив церкви Кристиан зачем-то остановился; Джон повернулся к нему и вопросительно глянул.
— Мне не туда. Не в контору… — кажется, он сказал что-то ещё об этом, но порыв ветра и ещё что-то, какое-то заворожённое состояние, упрятали эти слова от слуха Джона. Ветер дул сбоку; фиолетовый шарф Форстера развевался, как порванный надвое флаг каких-нибудь революционеров. Крис был прекрасен с его тёплым взглядом исподлобья, с растрепавшимися мягкими волосами, в этом чёрном пальто и с этим кожаным кейсом на фоне светло-жёлтых камней церкви, стеклянного здания чуть поодаль, уходящей далеко-далеко, за реку, улочки, копны жёлто-красных деревьев, вздымающихся на той холмистой стороне, из которых белели башни Нотр-Дам-де-Фурвьер, словно рано выпавший снег, и, наконец, на фоне тягостного, но желающего очнуться от этого серого сна хмурого неба. В этом старинном городе, в такой странной обстановке, с такими опасными мыслями и словами на уме… Джон иногда желал быть художником, хотя бы таким претенциозным, как Уильямс: он мог хотя бы набросать общие штрихи, не вдаваясь в подробности, чтоб не забыть, а потом, набив руку, вновь вернуться к этой картине, чтобы прорисовать детали. Странно, что на такое желание его натолкнул один лишь образ Кристиана; по факту, в нём и не было ничего особенного. Джон пытался себя в этом убеждать. Но не вышло, как видимо.
— В полседьмого?
— Да, думаю, я буду уже свободен.
— Тогда в полседьмого. Здесь.
— Да, ты верно мыслишь: мы с тобой двинемся как раз к мосту и по той улице. Я ведь уже почти придумал, куда мы пойдём, — Крис лукаво улыбнулся, кивнул и, сделав пару шагов назад, развернулся.
— До встречи, — Кристиан повернул к нему только голову, усмехнулся и, тряхнув волосами, пошёл вперёд. Джон направился в свою сторону. Он чувствовал теперь не неопределённость, а какое-то точное ощущение, однако расплывчатое в своём содержании. Как будто бы раньше он не знал, что у него находится в старом библиотечном шкафу: книги, брошюры, журналы? А если книги, то какие? Теперь он будто бы знал и название книги, и её жанр; но, начав её читать, он не понял ни слова, хотя и прочёл уже несколько страниц. Приходилось браться за начало. А потом, глянув на содержание, Джон понял, что таким туманным языком написана вся книга. Но разобрать её нужно. Но совершенно некогда; времени осталось не так много.
***
Джон плохо помнил, чем занял себя до обеда в недорогом ресторане на улице Републик и после. То где-то скитался, по давно знакомым тропам, где они с Кристианом шли и беззаботно смеялись и говорили о всяком, то отсиживался дома, перекладывая картины и чувствуя, что он близок к догадке. К четырём часам дня Лион, до этого сдерживавший слёзы, как статный мужчина, расплакался; бродить по улицам в столь противное время стало невозможно, и Джон окончательно вернулся в отель, весь мокрый.